Отец
Шрифт:
Вика в упор взглянула на инженера и строго сказала:
— Тот метод контроля, который я предлагаю, позволит значительно снизить брак, не дожидаясь этих самых труб.
— Да, вы правы: у нас еще есть элементы вульгарного, пошлого отношения к труду… — заговорил с неожиданной жесткостью в голосе Бутурлин. — Вы, Виктория Сергеевна, правы с вашим предложением о новых формах контроля. Я уже предвижу огромные выгоды…
— Но в чем же загвоздка? — Вика с сердцем хлопнула ладонью по столу.
— Очень во многом. — Бутурлин поочередно взглянул на Женю и Вику. — Будем говорить откровенно,
— То есть? — потребовала уточнения Вика.
— На каждом заводе складывается и проводится своя производственная политика, которая близка и понятна массе работников. У нас на заводе, как мне думается, ее нет. Она потеряна, иссякла.
— Леонид Петрович! — вскрикнула Женя. — Не потому ли и в нашей газете нет никакой производственно-политической линии?
— Да, — просто ответил Бутурлин. — Но это очень сложный вопрос. Однако рабочий день закончен, а я вас задерживаю. — Он пошел к двери.
III
До самого сада Вика молчала, иногда она брала Женю под руку, словно ей становилось тяжело идти без опоры. Лишь когда свернули в ворота, она сказала:
— Ишь ты! Оказывается, дело в какой-то производственной политике. А чего проще: утверждай новое, борись за него — вот и вся политика. — Вика остановилась, придержав Женю за руку, и шумно вздохнула. — Тепло. А гляди-ка, вяз и тот цвести пока не думает: наверняка захолодает, деревья не обманешь непрочным теплом. — Вика, с трудом подняв веки, посмотрела Жене в глаза. — А ты знаешь, о чем я думала? — Она медленно пошла вперед. — И чего это мы, бабы, во всех делах топорщимся встать вровень с мужиками? А у нас есть свои, особенные дела… Детей вот рожать. — Вика тихонько рассмеялась. — От этого ни одна не уйдет. И про тебя я думаю: не по-женски живешь. Красивая, а торчишь одиноко. Боишься теперь любить-то?
— Ах, Вика… для меня еще так все непонятно, — проговорила Женя и вдруг возмутилась. — А у тебя все идет как надо? Сама-то ты как с Артемом живешь?
— Все будет просто. Артем все толкует мне… Сама знаешь, что он толкует. Ну и устрою я ему. Рожать к нему поеду. Теперь отпуск большой дают на это дело.
— Ты? Рожать? — удивилась Женя, вдруг поняв, почему так тяжело виснет на ее руке Вика.
— Да. А тебе чего дивно-то? Будешь и ты рожать. Только имей в виду: чем раньше, тем лучше. — Тон Вики стал добродушно-поучительным, она говорила уже как старшая, более умудренная житейским опытом. — Одиноко живешь… И к родителям вернуться — тебе уже нету пути, все равно, как и мне. Сколько на тебя заглядываются… А ты? Только одного и заметила, женатого, семейного, в большом чине… — Вика понизила голос до шепота. — А ведь это и назвать-то я не знаю как. Блажь!
Женя в порыве доверчивости прижалась к Вике и спросила тоже шепотом:
— Может,
— Вон ты чего — на заводе места не нашла… — безразлично брюзгливо протянула Вика, отпуская руку Жени. — А глянь, сколько народу у наших в саду!
На шести сотках своего участка Александр Николаевич пять лет назад посадил двенадцать яблонь, вишенки и сливы, завел крыжовник и небольшой малинник. Сначала он считал, что делает все это забавы ради, но со временем и сам он, и вся семья пристрастилась к любительскому садоводству, для каждого садочек стал удовольствием. Так и сейчас вся семья пришла сюда.
Анатолий в одной майке-безрукавке вскапывал землю; Марина выгребала прелые листья и мусор из-под кустов крыжовника, посаженных вдоль межи, она была в рабочем халате, пришла сюда прямо с завода; Варвара Константиновна, повязанная пуховым платком, сидела на лавочке рядом с хозяином соседнего участка Сергеем Соколовым; Алешка и Танечка развели маленький костер, и дымок путался сизой ниточкой в яблоневых ветвях.
Сам Александр Николаевич с жестяным ведром в руках осматривал голые деревца, отыскивая на них неопавшие листья, которые могли быть гнездами яйцекладок садовых вредителей; он первый заметил Женю и Вику.
— Пожаловали! — вскрикнул он, выходя им навстречу. — Потрудиться явились? Чуете, что этой осенью досыта яблоками угощу. — Он остановился против Жени. — Давно тебя не видел, дочка, — и добрая душа глянула из стариковских глаз на Женю. — Э! Да ты за зиму серая какая-то стала. Без воздуха живешь, красоту не бережешь.
— Ругайте, ругайте меня. — Женя втянула в себя запах дымка. — Как хорошо-то у вас. И вы все тут… Я же соскучилась по вас.
— Если бы не я, она весь вечер просидела бы в своей редакции, — топорща губы, сказала Вика. Она взяла из рук старика ведро и пошла к костру.
Женя обняла и поцеловала в щеку Варвару Константиновну; весело поздоровалась с Соколовым, словно обрадовалась и ему. Ей в самом деле сделалось очень хорошо, она оглядела участок, отыскивая глазами лопату или грабли.
Александр Николаевич, опускаясь на скамейку, потянул ее за руку:
— Посиди, подыши, газетчица.
Вика выбросила в костер сухие листья, уселась перед скамейкой на ведро, перевернув его вверх дном, и уставилась своими круглыми зелеными глазами на Сергея Соколова. И тот, как бы не выдержав этого откровенно допрашивающего взгляда, поднялся.
— Поработать и мне еще надо, — сказал он, потирая руки, словно стряхивая с них что-то, и пошел на свой участок. Он остановился было около Марины, что-то сказал ей, но Марина быстро отвернулась и еще усерднее погребла мусор к костру.
— А присватывается он к нашей Маринке, — удивленно проговорила Вика, провожая взглядом Соколова. — Ведь сватает?
— Сватает… — согласилась Варвара Константиновна с несвойственной ей растерянной улыбкой. — Сватает к себе в цех станочницей.
— Ход поначалу правильный, — рассудительно одобрила Вика.