Отец
Шрифт:
От квартала новых жилых домов к поселку вела вымощенная плитняком и обсаженная кустами акации аллея, но Марина и Сергей по молчаливому соглашению пошли не этой удобной дорогой, а свернули вправо на тропочку меж молодыми деревцами, высаженными широкой полосой вдоль километрового заводского кирпичного забора. И тут на усохшей после весенней грязи тропинке с колдобинами и каменно-твердыми бугорками и комьями Марина почувствовала, как ей жмут новые туфли. Эти китайские плетеные туфли подарил ей старый Александр Николаевич к празднику; надевая их в первый раз сегодня, Марина с удовольствием ощутила как бы шелковистую новизну
— Ты знаешь, о чем я с Варварой Константиновной тогда в саду речь вел? — спросил Сергей. Он, как угадала Марина, приберег этот вопрос именно до той минуты, когда они уйдут в сторону от встречных прохожих сюда, в эту тихую и голую молодую рощицу.
— Знаю, — ответила Марина, с каждым шагом чувствуя, как все больше и больше давят ей ноги ремешки.
— Это я, Маринушка, всерьез… Много я уже передумал о нашей с тобой будущей жизни. Жду ее… — Это Сергей сказал несмело, но в его словах был страшный натиск на смятенную душу Марины. — Дай мне сердечный ответ.
Марина почувствовала, что в эту минуту она должна устоять, что решать окончательно еще рано, что от ее поспешности может рухнуть то красивое, что было в их отношениях.
— Не одна я хозяйка себе. Непростое это дело, Сергей Антонович.
— Это верно, дело очень непростое. Я понимаю… А все же из всех хозяев над тобой ты — самая главная. — Ну, а работать-то пойдешь ко мне? Мне это надо сейчас знать: станочница у меня после праздника в декрет уходит.
— Работать, Сергей Антонович, я к тебе приду.
Они вышли на шоссе, отделявшее поселок от завода. Красно-кирпичную коробку недостроенной бани, вот уже сколько лет мозолившую людям глаза, облепили ребятишки. Шла ожесточенная баталия. Вооруженные щелочными саблями и фанерными щитами мальчишки мельтешились в отчаянном сражении. Тут же был Алешка Поройков и Соколов Вовка. Алешка со своей храброй ватагой пытался ворваться в дверной проем, Вовкина дружина стойко обороняла этот проем, принимая яростные удары на фанерки от макаронных ящиков.
Сергей остановил Марину за руку.
— Гляди-ка! Войска Суворова штурмуют измаильскую крепость. Ну и кино!
Алешка ловко ткнул Вовку в грудь щепочной шпагой.
— Убит! — торжествуя, завопил он, покрывая общий гвалт.
— Не убит! — кричал распаленный Вовка. — Смертельно ранен!.. Бьемся, братцы, насмерть.
«Смертельно раненный» Вовка ринулся на Алешку, но тот толчком щита поверг противника наземь и, приставив свою шпагу к его сердцу, жестом великого полководца указал путь своей дружине внутрь красно-кирпичной цитадели. Мальчишечья рать, сминая защитников крепости, ворвалась в баню.
— Ну, орлы! Такое побоище, а драки нет. — Сергей увлек Марину на другую сторону шоссе. Они обошли свой дом.
По ветвям вяза, росшего у крыльца Марины, как крохотные коричневые букашки, высыпал густой цвет.
— Видишь: первый весенний привет нам, — сказал Соколов.
Но Марина увидела не только это. На обоих крылечках сидели празднично одетые женщины и грызли семечки. Все они, как одна, уставились на Сергея и Марину, особенно сверлила их глазами Демьянчиха.
— Как сквозь рентген сейчас пройду, — шепнула Марина Сергею и громко воскликнула: — Наш
Дверь в квартиру оказалась приоткрытой. «Алешка с Танечкой шастают, — машинально посердилась Марина. — Скоро мухи начнут летать. Надо опять приучать детей к порядку». В прихожей она наконец-то скинула туфли и, давая отдых ногам, постояла в одних чулках на прохладном полу.
Из большой комнаты слышался шумный разговор.
— Ты, отец, солнцем стремишься быть, а вся семья, дети, внуки, чтобы, как планеты, вокруг тебя обращались, — говорила Варвара Константиновна.
— А как же иначе? Только не вокруг меня, а чтобы каждый к семье тяготение имел, к родительскому дому, как к опоре в жизни, — ответил жене Александр Николаевич.
— Правильно, отец, спорить не могу. Для того мы с тобой жили, живем и жить будем. Да старое понятие надо нам с тобой раскритиковать. Это верно: родни больше — жить легче, а под одной крышей и совсем благополучно. А прежде-то жизнь как безжалостно растрепывала семьи, этого боялись люди. И нынче жизнь из-под стрехи вытаскивает птенцов. Да, теперь крепость семьи не в том, чтобы под одной крышей, в одном гнезде жить.
— Зачем под одной крышей… Вот интернаты замышляются для воспитания детей. Для нас, престарелых, специальные дома понастроят. А знаешь, что мне Тольян недавно сказал? Он говорит, что коммунизм начнется тогда, когда люди от личного барахла освободятся. Это значит, что человеку станут не нужны эти вот занавесочки, красивые чашечки, мебель — словом, барахло, которое человек всю жизнь наживает и наживает. Вот и представь себе: мы, значит, с тобой в старческом санатории до конца дней освобождены от труда; внуки наши — в интернате. И нет у меня заботы, чтобы каблук кому набить или скалочку вам для кухни выстругать, а ты вот внучатам чулки не штопаешь, насчет обеда не соображаешь. Вот и скажи мне, как ты будешь себя чувствовать, когда около тебя внучата не растут? Когда от тебя должность бабушки отойдет?
— Жизнь не в жизнь будет, — Варвара Константиновна рассмеялась. — Да ведь не скоро дедушкам и бабушкам отставка от семейных дел будет; уж не при нас, конечно. И не нам гадать с тобой, какие новые интересы тогда будут у стариков… Если наша жизнь непрерывно красивеет, она и должна будет красиветь и для малых, и для старых.
— А пока что, мать, для меня красота в семье значит, чтобы одним делом были захвачены, чтобы своим трудом вся семья на виду у людей была, а стало быть, и во всем государстве красовалась.
— Эх, отец, стариковское славолюбие в тебе все сильней да сильней заговаривает. А не хочешь ли ты из детей да внуков вроде памятника себе соорудить? Анатолий должен, по-твоему, инженером стать и на наш завод пойти. Артем тоже чтобы опять на заводе работал, чтобы фамилия Поройковых на заводе вечно жила. А ведь дети, они уже своей жизнью живут, они ведь умней нас в эти годы-то, и дороги перед ними шире.
Марина вдруг испугалась, что старики сейчас заговорят и о ней, о чем-то таком, что ей очень неприятно будет услышать. Собравшись с духом, она вошла в комнату. Александр Николаевич сидел у распахнутого окна, а Варвара Константиновна кроила на столе рубашку Алешке, и спор их был полушутливый.