Отец
Шрифт:
XII
«Устал-то он устал, но его в самом деле жаль, — продолжал свои мысли о директоре Тихон Тихонович, вслед за ним и главным инженером поднимаясь по лестнице в заводоуправление. — Но натиск на вашу деятельность будет расти, и надо быть не на вашей стороне. И надо сделать все, чтобы этот натиск был наибольшей обновляющей силы».
Войдя в редакционную комнату и увидев на стенных часах, что до конца рабочего дня остались минуты, Отнякин позвонил Бутурлину.
— Поговорить с вами больно хочется, Леонид Петрович. Не зайдете ли?
— Гм… — послышалось в трубку. —
— Тогда простите.
— Нет, нет, Тихон Тихонович. Позвольте вас пригласить к себе. Домой к себе. Если согласны, встречаемся в проходной.
В Бутурлине Тихону Тихоновичу понравилась интеллигентность и выдержанность. Суждения и предложения Леонида Петровича на заседаниях редколлегии (а их Отнякин провел уже дважды) показали, что он широко раздумывает над заводскими делами и любит завод какой-то мудрой любовью. Встречаться с Бутурлиным для Тихона Отнякина было удовольствием.
Встретив инженера у проходной, Отнякин не стал затевать большого разговора.
— Хочу просить вас, Леонид Петрович, принять от меня зачет по знанию завода, — лишь сказал он.
Бутурлин жил в поселке рядом с заводом, занимая одну комнату в трехкомнатной квартире. Уже при виде входной двери, грязной, с выдранным замком и разбитыми щелястыми филенками, Отнякин заметил, что квартира перенаселена и потому бесхозна; грязные стены прихожей были исковыряны гвоздями, от кронштейнов электрического счетчика к газовой трубе тянулась веревка с пеленками; не было коврика у входа в квартиру, зато перед каждой дверью в комнату лежали мокрые тряпки, словно тут люди считали прихожую чем-то вроде тамбура бесплацкартного общего вагона. И запах тут стоял какой-то вагонный. В прихожей не было вешалки, жильцы хранили верхнюю и рабочую одежду в своих жилых комнатах.
— Моя матушка, — сказал Бутурлин, вводя Отнякина в свою комнату и представляя его старушке, полулежавшей в гнезде, устроенном из подушек в углу стандартного дивана с высокой спинкой. — Как самочувствие, мама? — спросил он старушку. — Давно Люба тебя покинула? Кушать хочешь?
— Здравствуйте, товарищ, — старушка протянула навстречу Отнякину сухую желтую руку, скользнув по всей его фигуре ясными и живыми глазами. — Два часа уж в одиночестве и в египетской духоте томлюсь. Сыта, Ленечка… Ах, если бы ты выпроводил меня на воздух?
Бутурлин вынес из-за ширмы сложенный шезлонг и подал матери упавшие костыли.
Старушка с неожиданно проявившейся силой в руках и с живостью подняла себя из подушечного гнезда, опираясь на костыли. Ноги ее в шерстяных чулках казались ватными и служили ей слабой и ненадежной опорой.
Сведя больную вниз и устроив ее в тени молодых тополей, Отнякин и Бутурлин вернулись в дом.
— Восемьдесят третий год матушке, — сказал Бутурлин, входя в квартиру. — Старая коммунистка, в тридцать восьмом году в тюрьму попала, это чуть было не сгубило и мою карьеру… А знаете ли, давайте первым делом умоемся хорошенько, — предложил он и, взяв Отнякина под локоть, открыл дверь в ванную.
Раковина умывальника была разбита. Бутурлин, сняв один из трех оцинкованных тазиков, висевших на гвоздях, зачерпнул им из ванны воды и поставил на табуретку.
— Сегодня
Странным показался Отнякину быт инженера. Жена Бутурлина заведовала кафедрой в пединституте, была кандидатом каких-то наук.
Комната Бутурлина явно не устраивала ее обитателей. Она была мала, и прежде всего не хватало места для книг. Половину одной стены закрывал до самого потолка стеллаж, заполненный томами энциклопедии, Ленина, Маркса. Всему Горькому там уже места не нашлось, и его тома вместе с томами Льва Толстого улеглись в пространстве между тумбами письменного стола, по краям которого тоже были стопки книг: на одном краю — литературоведческие и философские, на другом — технические. Супруги разделили стол пополам. Вместо настольной лампы — бра, низко укрепленное на стене.
Книги, журналы, папки с газетными вырезками лежали на электрохолодильнике, на стиральной машине, на платяном шкафу, на первоклассном радиоприемнике и на двух подоконниках.
«Метров двадцать верных, — подумал Отнякин, оценивая комнату. — Значит, по шести с лишним метров на жильца есть. С такой нормой, превышающей среднегородскую, требовать улучшения жилищных условий у вас, Леонид Петрович, оснований нет».
И все же он сказал вошедшему Бутурлину:
— Не сердит вас такое бытовое устройство?.. Извините, но даже запах из уборной…
— Да, квартира неказиста, — согласился Бутурлин, растирая свое худое белое тело мохнатым полотенцем. — Сами мы виноваты. Помните, у Чехова в «Острове Сахалине» сказано, что русский человек относится к отхожему месту как к удобству презрительно. — Он достал из шкафа свежую сорочку и надел. — Хороший парень живет вот за этой стеной, комсомолец беззаветный. Сколько он уже отработал на субботниках на строительстве Дворца спорта и благоустройстве набережной; культуру парень строит, а никак не привыкнет ни сам, ни его жена к тому, что в собственной квартире ретирадную машинку нужно драить, и, независимо от того, большую или малую нужду ты справил, лить в унитаз воду.
Бутурлин отнес подушки за ширму, начесал мокрые волосы на лысинку и сел на диван.
— Садитесь рядом, Тихон Тихонович. — Он надел на нос пенсне и сказал весело: — А я почти ручаюсь, что знаю, о чем вы хотите говорить.
— Я хочу сдавать зачет.
— Но отвечать на вопросы придется мне? — Бутурлин коротко посмеялся и привалился к валику дивана спиной; видно было, что он, умывшийся и в свежей сорочке, чувствует себя покойно и привычно в своем жилище, похожем на библиотеку во время переучета. — Итак?