Отец
Шрифт:
Но, несмотря на эти тревожные думы, Артем ехал домой со спокойной душой, ехал, как человек, заслуживающий маленькую, но дорогую ему радость. И по мере того как таяли километры, остававшиеся до областного города, росло нетерпение Артема быть как можно скорей дома.
Сколь нещедры были прошедшие дожди, показывал слой пыли, намолотой на дороге колесами автомобилей. За пятитонкой оставалась длинная пепельно-желтая не оседающая в неподвижном воздухе завеса. Такие же завесы оставляли над дорогой и встречные машины.
Солнце
В конце пути Артем с нетерпением стал ждать встречи с Волгой. Хотелось искупаться. Но, как на зло, пятитонка примчала к пристани в самый раз: ожидавшие на берегу машины уже въехали на палубу парома, где оставалось еще немного свободного места. Медлить не приходилось. Едва пятитонка, устало воя мотором, въехала на раскаленную палубу, как паром отвалил.
Артему оставалось лишь любоваться золотящимися солнечными пляжами и прохладной Волгой, стоя на палубе и ногами чувствуя даже сквозь подметки сапог жар накаленного железа.
«Вот чего нам, степнякам, не дано — Волги», — тоскливо подосадовал он уже на правом берегу, ощущая себя вконец пропыленным и пропотевшим. Паром у городского берега приставал в таком месте, где у дебаркадера искупаться было невозможно.
В управлении речного порта, по случаю воскресенья, никого не было. Отложив получение троса на следующее утро и отпустив шофера и рабочего к родне, Артем сел в автобус и поехал домой.
Вика встретила неожиданно приехавшего мужа радостными слезами.
— Артемушка… Наконец-то, — залепетала она. — Наконец-то.:. Злыдень ты мой.
— Да ведь, знаешь ли, работы по горло… Майские праздники и те мы все в поле были… А ты у меня того… располнела… Тяжело тебе? — Артем подвел жену к столу и, выдвинув стул, усадил, целуя. — Мужественная ты у меня… Татьянка, значит, в лагере, и ты у меня совсем одна. — Артем оглядел жилище своей семьи.
Стол со стульями, две кровати, одна двухспальная, другая детская, — вот и вся мебель. Одежда висела на стене, накрытая простыней, белье содержалось в чемоданах под кроватью, а посуда в шкафчике на кухне.
— Ничего, дружок, — сказал он, — недолго еще нам так жить осталось. Коттедж у меня в плане, с садом, с ванной. Ссуду на стройку взял. Совхоз поможет… — Артем запнулся, увидев, как на лице Вики все яснее и яснее появляется выражение гордой обиды и готовности к упорному сопротивлению. — Вика! Надо нам потерпеть, пережить…
— Нам… Переживай сам, как считаешь нужным тебе. А я так, как я считаю. Обо мне не печалься. У меня, Артем, и родительский дом еще есть. Это не твой будущий коттедж с ванной. — Она даже не смотрела на него, весь вид ее теперь выражал непреклонность.
Намек Вики был неприятен: если уж она готова вернуться
Продолжать разговор было опасно: Вика с виду держится холодно, но потолкуй с ней дальше — разволнуется, а это в ее положении очень нехорошо.
Посидев немного, будто отдыхая, и сделав вид, что разговор их был совсем незначительный, Артем сказал:
— Так ты, Викуша, приготовь чего-нибудь поесть, подкрепиться с дороги, хоть чаю, пока я к своим дойду на часок — тоже надо ведь повидаться. — С этими словами Артем вышел.
Подобные разговоры с женой раньше бывали как-то легки для Артема, можно было всякий раз отшутиться и этим положить конец спору. Теперь же Артему стало нестерпимо жаль жену: увидев ее беременную и, как показалось ему, беспомощную и одинокую, он почувствовал себя виноватым, словно и в самом деле легкомысленно сломал ей жизнь.
«А может, мне и впрямь вернуться в город? Возвращаются же иные… И ничего. Никакой прорехи в совхозе без меня не образуется». — Подумав так, Артем почувствовал ту внутреннюю растерянность, которая отразилась на его лице, когда он здоровался с отцом и матерью, и признался им, что жена его встретила холодно.
— Что ж, папа, докладывать, — ответил Артем на вопрос отца. — Сам вижу: проблема острая.
— Ну и как же? — Александр Николаевич все так же всматривался в сына, словно заодно с матерью, не одобряя его вида.
— И вы осуждаете? — совсем сникнув, выговорил Артем.
Старики молчали.
— Хорошо, — заговорил Артем, медленно поднимая голову. — Мне нужно разобраться, и вы помогите мне. Совершил ли я что-либо бесчестное, ну, хотя бы по отношению к Вике, решив уехать в деревню?
— Нет, Артем, ни я, ни мать этого тебе не говорили, — ответил Александр Николаевич.
— Но вот создалось трудное, гнетущее меня и Вику… и вас. Может, вы своей родительской властью повелите мне вернуться?
— Нет, и этого не будет.
— Так почему же, за что вы меня осуждаете? — В голосе Артема были мука и гнев. — Дезертировать не могу, потому что годы жизни моей, душа моя уже там, в степи, в зреющем урожае. Может, когда-то мой отъезд можно было объяснить порывом энтузиаста, а теперь… А вы осуждаете.
— Не осуждаем, — сказала Варвара Константиновна, — Трудные вы оба с Викой, и нам с вами трудно. Ну-ка. — Варвара Константиновна достала из комода заводскую газету. — Вот она, Вика, какая. Читай.
Это была газета со статьей Вики. Артем пробежал статью.
— Ну и что же?! И я жил когда-то заводскими делами и в газету тоже писал… Как она не может понять, что ее ждет не менее интересная жизнь. И у нас производственная технология, обновление машин и прогресс. Драться тоже есть с кем, если уж хочется жить в борьбе. Как мне ей доказать это?