Отец
Шрифт:
— Верно, товарищ лейтенант. Это вы своевременно. Заслужил! — видно, опомнившись, заглаживая свою перед Семкой вину, несколько выспренне поддержал взводного Голоколосский. — Перед строем. Приказом ему. И от нас, — обернулся он к Барабанеру, — от солдат фронтовая, боевая, сердечная тебе, товарищ Семен Барабанер, — отчеканил он точно и ясно, — всеобщая благодарность! Ура-а! — крикнул игриво и тем не менее приподнято, искренне он. Все поддержали. — Ура-а! Вот так, Семен Барабанер. От имени и по поручению крепко жму вашу… вернее, ваши умелые, золотые… прямо-таки шоколадные руки! — Голоколосский ловко, молодцевато вскочил, схватил
Солдаты еще больше разгорячились, все повскакивали, чуть не начали Семку качать, и лишь теснота не дала им таким образом выразить свой восторг.
Не принял участия в этой бурной всеобщей признательности только Ваня Изюмов. Матушкин все тотчас отметил, и это еще более обеспокоило его и сильнее потянуло прямо теперь же, немедленно, хоть как-то, пусть самую малость, выправить положение, вновь как-нибудь вернуть подчиненному прежнее самоуважение и уверенность в себе, да и доверие к нему, Матушкину, его командиру.
— А тебе что, не нравится? — наклонившись в его сторону, спросил Евтихий Маркович как можно более примирительно. — Шоколад-то?.. По мне, лучше не бывает. Всю жизнь бы едал. — Для наглядности нырнул снова ложкой в свой котелок, а затем в рот. — А главное, сытно, питательно. Жив, цел останусь, себе в тайге стану варить…
Рот у Вани был полон. Он не мог ответить. Стал срочно глотать. Да и не ожидал такого тона — дружеского, радушного — и растерялся, опешил.
— Молчишь! — упрекнул его взводный. Ваня молчал.
— Да вас… Вас берегу ведь! Вас! — не дождавшись ответа, с горечью, страстно выпалил Матушкин.
Ваня обмер совсем. Лейтенант было, кажется, помягчел: не рычал уже, не грозил, напротив, обратился к нему так же, как прежде, как и ко всем, уважительно и с заботой. В сердце Вани шевельнулась надежда: может быть, обойдется, минует его трибунал, искупит как-нибудь завтра свою вину? И тут же от этой мысли, мысли об искуплении, побледнел, и проняла его дрожь: «А искуплю ли?.. И какой ценой? — сжался он весь. — Какой?»
Еще с утра из-за этой настигшей его беды Ваня хотел умереть, не находил оправдания себе. И ждал трибунала, и страшился его. Хотел его отдалить. Избежать. А теперь, после этих слов лейтенанта, этого его прежнего доброго тона Ваня как ожил. Снова хотел уцелеть. Хотел жить. Ване стало как будто полегче. Снова уткнулся, хоть и растерянно, но уже чуть радостно в свой котелок, глаз не решался поднять. А солдаты, заслышав сдавленный, немного даже обиженный голос взводного, насторожились.
— Смотри, однако, в другой раз не прощу, — вздыхая, нестрого пригрозил Изюмову лейтенант. — Понят дело? Вот так! Эхма! — вздохнул он еще тяжелее. — Ох, и грузна же ты, шапка Мономаха! Ох, и грузна! — Помолчал. — Дед мой так, бывало, говаривал. Ты вон самый маленький командир. В длинной цепочке-то. Всего-то-навсего отделенный. И давно ли? Без году неделя! И то хлебнул уже. А выше-то если кто? Выше! — указал ввысь, вскинув голову, взводный. — Вот так-то, брат. Пойми меня. Соберись-ка с сердцем, умом и пойми. И постарайся… Обязан… душа вон, а должен уметь все учесть, предусмотреть! Четко обязан приказ выполнять! — «А сам? — вспомнил Матушкин, как уперся супротив приказания Пивня. — Так я же, — тут же отыскал он себе оправдание. — Я же… Доказал ему, Лебедю. И для дела!..» Замолк на мгновение. — Словом,
Солдаты притихли. Слушали. Но кто-нибудь нет-нет да и зашаркает ложкой по котелку, а то начнет возить в нем пальцем, а потом его в рот.
Успокоившись малость, почувствовав облегчение — как-то все-таки разрядил обстановку с Изюмовым, — Матушкин забеспокоился и обо всех остальных, о всем своем взводе. Солдаты — кто еще прихлебывал чай, кто курил, кто рылся в сумках — все сыто покряхтывали. Видать, уже были готовы прилечь, ждали только команды. И Матушкин — все, в конце концов, от командира должно исходить, быть под его неусыпным контролем — отечески, но властно приказал:
— Отдыхать! Всем, всем отдыхать! — демонстративно взглянул на часы. — Ничего себе, десять… двадцать два семнадцать уже! Все! Пять минут, и чтобы мне все дружно храпели! Понят дело? Вот так!
Тишина, темень и стужа нависли над передовой. На фронте далеко не загадаешь, только настоящая минута твоя. Вот солдату и были довольны: в тепле, у огня, не их покуда черед стоять на часах у орудий, руками размахивать, прыгать, щелкать от стужи зубами.
— Скидывай сапоги, — стал укладываться на ночь помор. — Эк, взопрели-то, бедолаженьки. С неделю, чай, не разувался. — Старательно потер и сверху, и между пальцами, размял и подставил ноги к огню. — Дышите, дышите, родненькие. Далеко еще вам до Берлина-то топать. Ой, далеко! — потом расстелил портянки, плотные, суконные, из немецкой шинели, расстелил на соломе себе под бока. Никто их отсюда не уведет, да и просохнут быстрей от живого тепла, и ребрам помягче.
— Эх, мальчики! Чего бы сейчас! — тоже вывалив к костру голые ноги, простонал Голоколосский.
— Чего… Известно чего. Чего еще может быть у тебя на уме? — отозвался насмешливо Лосев. — Нажрался — бабу теперя тебе.
— А верно! Смотри! — наигранно поразился Голоколосский. — Мудрый, да? Народная мудрость?
— Тьфу! — сплюнул возмущенно рыбак. — Пузырь ты, вот ты кто! Лопнешь ишо.
— Это ишо отчего? — передразнил его Игорь Герасимович.
— Оттого! Спесь… Вон как она из тебя.
— Слушай, треска…
— Сам ты треска.
— Да не злись. Чего обижаешься? Хорошая рыба — треска эта ваша. Консервы из печени… Спасибо вам, рыбачкам. Пальчики, черт возьми, оближешь. Ладно, хочешь, китом тебя назову?
— Дура ты. Ох и дурак, хотя инженер.
— Злишься? Не злись. Чего тебе? Есть она, нет… А мне, — инженер чиркнул себя по горлу. — С лета уже пощусь.
— Смотри, тоже мне отыскался… — оскорбился помор.
— А что? — подмигнул ему инженер.
— Да кто бы сейчас на ей не попрыгал?
— Ай да треска! Ай да дает! Кит! Теперь вижу, кит! Ну, мальчики, представляю… Дорвемся до немок. Вот уж дадим! Что, признайся, кит, — опять лукаво подмигнул помору Игорь Герасимович, — ни одной не пропустишь, переплюнешь нас всех?
— К стенке тебя за это, за немок, — построжал помор. — Сами же наши тебя и к стене. Ишь, чего вздумал. Силком!
— А я разве сказал, что силком! Ни-ни! Я не насильник какой-нибудь, избави меня бог! — горячо, оскорбленно открестился от обвинения Игорь Герасимович. — Понимать это надо, рыбак, понимать! Мы полюбовно! Да, да! И ей хорошо, и мне, — хитро, ласково погладил рыбачка по колену Игорь Герасимович.