Отель
Шрифт:
Костя подмигнул шефу.
– По мне, пусть хоть с кенгуру спят, если защитники животных не против. Только бы до меня не дотрагивались, – раскрыл свои взгляды на проблему техник следящей аппаратуры.
– Ну все. Пошли, на хрен, отсюда, – секьюрити вежливо пропустил к двери иностранцев. Те благодарно по очереди сжали его руку своими потными ладошками, и Карченко, высвободившись от рукопожатия, тут же сунул свою руку в карман, где промокнул ее платком.
Выпроводив иностранцев и Костю, Карченко устроился в кресле и закинул ноги на стол, благо сейчас никто, кроме одного подчиненного,
Ну вот и покатился еще один день.
Карченко были видны коридоры, по которым то и дело проходили постояльцы, девушки из обслуги и техники эстрадного кумира. Щелкали секунды, сливаясь в минуты, чтобы в будущем накопиться в часы. Часы сложатся в смену, и тогда его работники уйдут по домам предаваться заслуженному отдыху, уйдут к детям, книгам, женщинам и, может, даже тайным страстям. Хотя, насколько он знал, особенно тайных ни у кого не было. Он сам подбирал персонал своей службы и знал, с кем имеет дело. Иного и быть не могло. Отель и безопасность его постояльцев – дело серьезное. Требует расторопности, но не терпит суеты. Поэтому он предпочитал иметь в подчинении людей, на которых мог положиться, а главное, не имеющих сколько-нибудь серьезных и пагубных склонностей.
Конечно, Карченко был неплохим физиономистом, но подобрать достойных людей ему помогло вовсе не это качество. Карченко обо всех справлялся в далеко не постороннем ему бывшем КГБ.
Сегодня была пятница. Для кого-то там, за стенами отеля, короткий день. Для кого-то, но не для Карченко. День главного секьюрити не мог быть расписан ни по часам, ни по затратам труда и умственных способностей. Любая мелочь могла обернуться чем угодно. Хорошо бы деньгами. Чужая жизнь и ее тайны – все могло принести деньги или, наоборот, ввергнуть в пучину долговых обязательств. Деньги Карченко любил. Он уже не помнил, кто из римских императоров, введя налог на отхожие места, сказал, что деньги не пахнут, но был с ним в корне не согласен. Деньги для Карченко пахли, и еще как. Пусть для глупцов они пахнут ворванью, кровью, дерьмом, предательством. Для Карченко они благоухали возможностью. Возможность – вот основополагающее слово, которое он ставил выше всего. Возможность жить так, как он хотел. Это не свобода в вульгарном понимании демократов. Это возможности свободы.
– На дачу сегодня двинешь? – спросил он оставшегося в комнате.
– Ага. На днях такую резину надыбал, пальчики оближешь, – охотно оторвался от лицезрения экранов охранник.
Карченко знал, что тот заядлый рыбак и давно мечтает о хорошей резиновой лодке. В спортивном магазине были такие, и разных фирм. Однако высшим шиком считалось не купить, а достать по знакомству. Вещь могла быть хуже магазинной, но въевшийся в сознание принцип социализма, когда тебе что-то достают, не оставлял человека и по сию пору. Мешал. Откровенно менял планы и ставил в зависимость от других. Этого Карченко не любил и не понимал.
– Ты ее хоть проверил? Говорят, то, что уже раз спускали на воду, а потом положили на антресоли, долго не живет. Резина.
– Я ее, родную,
Бог ты мой, в «зале», подумал Карченко. И почему это все деревенские, получившие городские квартиры, никак не могут избавиться от местечковых названий. Вся его «зала» в малогабаритной квартирке от силы метров восемнадцать квадратных, но – «зала». Звучит? Звучит.
Продолжая наблюдать за мониторами, он увидел Костю, двух иностранцев и горничную Наташу, зашедшую в служебную комнату поправить чулок. С удовольствием оценил черный ажурный пояс на ее теле. Он страсть как любил черное дамское белье, а самое главное в нем – крючочки, завязочки и всякие хитроумные штучки. Началось это у Карченко давно, еще с юга, когда он малолеткой попал в руки опытной, но скучавшей в данный момент девицы. И та снизошла до того, что открыла только что начавшему бриться мальчишке премудрости застежки бюстгальтера.
С Наташей покончено. Внимание секьюрити переключилось на коридор четвертого этажа, по которому шел чеченец с черным «дипломатом» в руках. Он направлялся в банкетный зал. Карченко даже убрал ноги со стола. Для его подчиненных, не посвященных во все хитросплетения подковерной борьбы акционеров, это был обычный проход обычного «лица кавказской национальности», неизбежная данность отеля. Более ничего. Для Карченко – головная боль и объект пристального внимания.
Он вставил кассету в резервный видеомагнитофон и включил запись.
Глава 13
– … А мне плевать, пусть увольняют. Я к ним больше не пойду!
– Так вот?
– Да, так.
– Ну и не ходи. И я не пойду. Мне тоже не очень хочется. Умная какая выискалась!
– Что?! Да я уже три раза подряд их обслуживала за тебя. Так что еще неизвестно, кто из нас умная, а кто просто так, пописать вышла.
– Ну и что, что три раза? А ты не помнишь случайно, как я в прошлом месяце две недели вместо тебя перед ними изгалялась, пока ты к финнам лепилась!
Они стояли в углу шикарного банкетного зала и шипели друг на друга, как две гремучие змеи. Но никто не мог слышать этого разговора двух молодых смазливых официанток, кажется минуту назад сошедших с лучшего парижского подиума. Потому что они не забывали при этом лучезарно улыбаться и вежливым кивком приветствовать каждого входящего в зал.
А посетители входили и молча рассаживались за огромным столом, уже накрытым для банкета и уставленным всевозможными напитками и закусками.
Когда в зал вошел последний посетитель, он закрыл за собой тяжелую двустворчатую дверь и посмотрел на официанток:
– Какие-то проблемы?
– Нет, что вы, Ахмат Калтоевич… – Обе девушки еще шире заулыбались, стараясь не смотреть ему в глаза.
Ахмат тоже опустил глаза. Ему почему-то стало неловко. Наверно потому, что он понимал, чего так боятся девицы. Три месяца назад одна из официанток после банкета отказалась подняться в номер. На следующий день ее отвезли в больницу с переломами ног, обеих челюстей и переносицы. Вторая не рискнула отказаться. И ее тоже отвезли в больницу, правда с другими травмами.