ОТЛИЧНИК
Шрифт:
Дед, по фамилии Карп, наш хозяин, сдал нам свой дом, состоящий из двух комнат, – малой, проходной, в ней устроились наши девушки и большой, где спали мы впятером. Утром, только встали, сразу же разбрелись искать себе более удобное жилье. Разделились на несколько групп, а, если точнее, то на две. Я ходил с Боксером, так как он город знал, а Леонид с Зуриком и Антоном.
Девицы причесывались, прихорашивались, готовили обед. Дед просил нас остаться, говорил, что снизит цену, мы его не слушали. В основном, конечно, капризничал Леонид, говорил, что в такой тесноте жить не собирается.
Мы с Боксером обошли домов двадцать, и чего только не повидали. Нам предлагали и сарай, в котором жила коза. «Я козу уберу, все здесь вычищу, помою», – говорила хозяйка, но как напоминали, что нас восемь человек, то она отказывала нам даже в сарае.
Зашли в один дом, там хозяйка была молодая, видимо, вдова, глаза у нее были
Решили остаться у деда. И как только успокоились, так сразу и поняли, что лучше места нам и не найти. Собственно, были предоставлены сами себе, деда не было видно. Кухня, холодильник, баня, – все было в нашем распоряжении. Рядом с нами была школа, стадион и рынок.
Азаруев с Аркашей-боксером слишком уж разхозяйничались. Дело в том, что прямо под окном дед держал курочек и петя-петушок, живший вместе с ними, по утрам кричал, не умолкая. Доходило до ста раз подряд. Эти два архаровца, стали с вечера запирать петуха в пустую собачью будку, а выход из конуры закрывали тазиком или корытом, что под руку попадалось. Я даже переживал за петю, думал, задохнется, но он их обхитрил. С вечера послушно шагал в узилище, особенно не сопротивлялся, ему, видимо, все равно, где ночью было спать, а утром, никакие тазики и корыта удержать его не могли, он их отталкивал, выбирался на солнышко и преспокойненько, как и ранее тренировал свое горлышко, на радость себе, курочкам и на зло врагам.
Они швырялись в него объедками, замышляли даже выкупить и сварить, но потом попривыкли и отстали от гордой и своенравной птицы.
Мы зажили на славу. Лакомились массандровскими винами, купались в ласковом теплом море. По моей инициативе помыли с мылом соседского блохастого котенка и накормили его мидиями, так как ничего другого он просто есть не хотел. Его, бедолагу, отравили химикатом, в тот момент, когда опрыскивали кусты от вредителей. И он медленно, но верно подыхал. Сначала моя идея о спасении котенка всем понравилась и вместе со мной его отмывали от блох и от грязи другие, но потом что-то произошло, меня подняли на смех, сказали, «нашел, чем заниматься, брось». И, сознаюсь, я засмущался. И тут Леонид поддержал меня, он серьезно и даже с каким-то огоньком в глазах сказал мне: «Никогда не стесняйся, того, что делаешь доброе дело».
Я это запомнил и взял за правило, понимая сказанное так: если уверен в том, что делаешь, – делай, что бы тебе под руку или за спиной твоей не говорили. А делать я намеревался только добрые дела.
А котика мы спасли. Он ожил, стал есть все подряд и настолько привык к нам, что его хозяева, приревновав, котеночка забрали.
Мужская часть нашей компании, как я уже сказал, жила от женской отдельно. И очень скоро встал вопрос, чтобы это положение как-то исправить. Актриса Ратайкина, действительно, очень рассчитывала на то, что я ее буду целовать и обнимать под солнцем юга, как когда-то в умывальнике общежития. Но я был с ней подчеркнуто холоден. Леонид несколько раз намекал мне на то, чтобы я ее пожалел. Но я ему в ответ рассказывал о Саломее, да и образ того несчастного влюбленного актера стоял перед глазами. Так что даже не будь Саломеи, я не смог бы закрутить с ней роман. Больше Леонид мне ничего не говорил, ей же дал понять, чтобы ко мне не приставала. И как-то очень грубо, на мой взгляд, прикрепили к ней в качестве ухажера Аркашу-боксера. Он стал бегать за ней, как собачка, все время был с нею рядом, заметно противен, но вот доля женская – не смогла сказать «нет», оттолкнуть. Случилось следующее. Отношения у них еще толком и не завязались, а в нашей компании, в заинтересованной ее части, произошло совещание, и было принято произвести рокировку. Разделиться не по половому признаку, – в одной комнате мужчины, а в другой женщины, а так, чтобы «семейные» жили отдельно, а «холостяки» отдельно. То есть в большой комнате стало спать шесть человек, а в маленькой двое: я и Зурик, – я имел невесту в Москве, Зурик, как человек, вставший на пусть поклонения Кришне, отказавшийся от плотских связей.
А как Ратайкиной спать в «семейной», когда она боксера толком-то еще и не знала. Да и не мил он ей был, а ее койку рядом с его койкой поставили, да к тому же в общей комнате. В первую ночь она его к себе не подпустила. И он весь следующий за этой мучительной ночью день ходил за ней чуть не плача, говорил, что в жизни своей не видел такой красивой женщины, то есть умолял ее отдаться при всех, но самым что ни на есть
Странный воздух на курортах, там слова «мораль», «нравственность» звучат чуть ли не ругательствами, а если точнее сказать, то существует своя мораль и своя нравственность, курортные. Люди едут на юг, конечно, не только за морем и солнцем, но, в первую очередь, за женихами и невестами. Я постоянно замечал, что к кому бы не обращался, спрашивая что-либо или просто делясь ощущениями от увиденного, всегда возникало странное поле, то есть ожидание знакомства, предложений. В Москве у всех дела, заботы, все торопятся, спешат, а тут, в Судаке, все ходят медленно, все внимательны, все готовы к ласкам и любви. Этот город стал для меня настоящим испытанием. В нем поражало многое, и меня, в особенности, то, что люди на пляже загорали голые. И как-то все терпимо относились к подобного рода бесстыдству. Леонид говорил мне об этом в Москве, я ему не верил. Вот, спали же у нас три пары в одной комнате, и я себя ловил на мысли, что отношусь к этому вполне терпимо. В Москве же это было бы практически невозможно. На рынке в Судаке, если случайно заглянешь в вырез кофточки, засмотришься на чрезмерно оголенную грудь, так хозяйка оной, заметив любострастный взор, не станет спешить прикрываться, не будет хмурить брови, а наоборот, улыбнется и одарит поощрительным взглядом. Такой был общий настрой.
Актриса Спиридонова вела себя так, словно являлась законной супругой Леонида. В то время, как ее настоящий муж («настоящий», может, не точно сказано, «законный»), актер Кобяк, поехал в Трускавец лечить печень, почки, железы внутренней секреции, поехал набираться сил, она в Судак, приехала тратить силы, усмирять бунтующую плоть.
Азаруеву и Морозовой мало показалось совокупляться в общей комнате, они решили загорать голыми на городском пляже. Люди замечаний не делали, но косились на них, а заодно и на нас, так как парочка эта была с нами вместе. И кто-то посоветовал им идти поближе к горе Алчак, мотивируя это тем, что там место для голых, там «дикий пляж». Ходили мы купаться и туда, не затем, собственно, чтоб загорать нагишом, а собирать мидии, вода там чистая и пляж безлюдный.
Наш хозяин, Карп, появлялся редко. У него была коза, он ее где-то умудрялся пасти, а молочком угощал нас. Молочко было хорошее, без вони, без запаха. Был хозяин в «завязке», не пил совершенно, даже вина.
Но и конечно, не все было гладко. Спиридонова вела себя так, будто у нее на Леонида есть какие-то права. Ему, разумеется, это не нравилось, по этой причине возникали маленькие бунты. Мы, например, собираемся на море, а девушки наши заявляют вдруг, что они не идут, хотят отдохнуть от моря, устроить банно-прачечный день. Хотя баня была ежедневно. Возвращаемся, смотрим, они сидят, пьют с соседями и по пьяному обычаю, как водится, очень громко говорят. А говорят они о том, что совершенно свободны, что ребята, то есть, мы, это просто товарищи. Ведут себя развязно, фактически отдаются своим новым знакомым и даже сердятся на то, что они такие нерешительные. Соседи пить с ними пили, тосты говорили, но дальше этого не шли, боялись конфликтов., то есть были и такие вот демарши, которые для Спиридоновой, зачинщицы, закончились плачевно, – осталась одна.
Кстати, Спиридонова оказалась очень интересным человеком. Уже после того, как у них с Леонидом произошел разрыв, и она успокоилась. Мы как-то оказались с ней вдвоем в беседке и разговорились:
– У моего мужа только одно несомненное достоинство, – говорила она, – он умеет лечиться. Знает, какие капли, какие таблетки нужно принимать. В этом он настоящий специалист. А у меня как заболит голова или поднимется температура, наблюдается сплошная растерянность. Я пью таблетки горстями, все подряд. В нос себе закапываю все капли, и ушные, и глазные, и, конечно, они от насморка того же не помогают. А Леонид, тот совсем лекарствами не пользуется, говорит: «Принимай, не принимай, все одно, – неделю болеть будешь, так что лучше уж и не травить организм». У Леонида крепкие нервы, я так не могу. Я едва заболею, мне становится страшно, непременно мысли о смерти в голову лезут. Ну, как тут таблетки не пить? Я при первых признаках недомогания уже ни есть, ни пить не могу, у меня начинается психоз. Я согласна на все, – на капельницы, на клизмы, только бы не болеть. Я и за Кобяка вышла замуж только после того, как узнала, что он умеет хорошо лечиться. Да, я не оговорилась. Не лечить, а лечиться. Так тяжело перенося болезни, я боялась того, что и мужа себе выберу такого же, то есть совершенно беззащитного, беспомощного перед болезнями. И что тогда мне делать? Ощущение беспомощности, оно пострашнее собственных болячек, так что считаю, что мне повезло. Я знаю, все думают, что я польстилась на его жилплощадь, на московскую прописку, они ошибаются. Мне с ним спокойно и хорошо.