ОТЛИЧНИК
Шрифт:
Он выпил стакан водки, выставил резерв и опять все легли смертью храбрых под моими железными ядрами. Один за другим погибли Эммануэль Груши, Даву Луи Николя, Иоахим Мюрат. Причем Мишель Ней, князь московский, подлетел от удара шарика так, что Леонид его еле поймал. Последним завалился на бочок поляк Домбровский. Леонид выпил второй стакан и выставил старую гвардию во главе с самим Наполеоном Карловичем. И первое время казалось, что мне без резерва не справиться.
После метких бомбометаний Леонида у меня осталось всего две фигурки, но стояли они на разных флангах, и эти два героя, два русских чудо-богатыря разбили в пух и прах хваленую гвардию Бонапарте.
Леонид снял со стены портрет Наполеона, где тот изображен был в теплой меховой шапке и с меховым воротником и, как бы говоря за него, пробуя отшутиться, сказал:
– Дикая страна. Потерять такую армию!
Мы пошли с Леонидом за праздничный стол, за которым нас все уже ждали.
Все
– Как известно, женщина любит ушами, а мужчина глазами…
– Если женщина любит ушами, то она – извращенка, – перебил ее Леонид, – а если мужчина любит глазами, то значит, он – импотент.
Фелицата Трифоновна покраснела, она никак не ожидала подобного поведения от сына, и ее благодушное настроение мгновенно исчезло, испарилось.
– Ты стал очень пошлым. Тебя нельзя пускать в приличное общество, – сказала она и тут же сорвалась, стала злобно кричать, – что я только от тебя не вытерпела! Ты себе и вены резать хотел, и чемодан на тот свет собирал. Помнишь ли ты?
– Конечно, помню, – охотно отозвался Леонид, – это из «Сильвы».
Он запел:
– «Помнишь ли ты, как это все начиналось? Помню ли я?». Помню, помню.
Фелицата Трифоновна так и села, держа наполненную рюмку в руках. Встал Леонид и стал говорить свой тост, который похож был даже не на тост, а на какое-то программное выступление:
– Наша жизнь в искусстве, не начавшись, закончилась. С чем вас и себя самого поздравляю. Все мы бездари, болтуны, бездельники. И поделом нам, заслужили. В спорах бесконечных проболтали себя, весь пар ушел в свисток. Выпустили пар и затихли, а сколько дел могли бы сделать. Четыре года трепотни, тысячи выпитых чашек кофея, зависть, сплетни, а результат нулевой. ВГИК, ГИТИС, Литинститут – это ловушки, западня, фабрики по переработке таланта в посредственность. Эти фабрики проглотили целые поколения и почти всех уничтожили. Участи превращения в дерьмо избежали немногие. Мы не из их числа. Нас я не могу причислить к этим счастливчикам. Мы как раз то самое, чья участь – каменеть. Была б моя воля, я б ликвидировал все эти институты. Ну, согласитесь, как сейчас обстоят дела? Приходит уже готовый актер, ему бы играть и играть, наращивать творческие мышцы, а его, проверив на состоятельность и убедившись в том, что он может звезды хватать с небес, толкают в болото с тухлой водой и говорят: «Побарахтайся. Звезды звездами, а поживи-ка года четыре с жабами, похлебай жижу, поквакай вместе с ними». Тут любой, не то, что по сцене или там, перед кинокамерой, а просто по ровной земле ходить разучится. Так и будет блуждать по ямам, да канавам. После четырех лет пустой болтовни, самолюбования и ненужных уроков у никчемных педагогов, все перегорают, теряют профессионализм, и ни из кого в конце концов ничего путного не получается. Отдать театроведов в университет, а актеров в театры, в стремнину бурных рек. Кто выживет, тот выживет. Так правильней всего. Сколько судеб поломано, сколько талантливых людей прахом пошло, не состоялось в профессии. Я смотрел вчера документальный фильм о войне. Показывали командира одной из штрафных рот, с боями прошедшего от Сталинграда до Берлина. Вот он сказал, что одними убитыми за все это время он потерял столько людей, что можно было бы создать из них целую дивизию. Восемь тысяч человек под его командованием погибло, а он веселый, улыбается, смеется. Вот и у меня ощущение такое, что я тоже целую дивизию потерял, только мне не до смеха. Причем из тех, кого знал лично. Не так, чтобы мельком увидел лицо, а так, что помню и дыхание, и умные глаза, и крепкое рукопожатие. Все пропали. Не все, конечно, сгинули физически, но как художники, творцы, имевшие талант, искру божью, свою звезду, которая вела, погибли все. Конечно, гнули их, ломали, стирали в порошок, втаптывали в грязь, оплевывали, оговаривали, по черному завидовали им. Их обшучивали, окручивали, про них всякие сплетни плели. И своего добился враг, теперь их нет, и свет далекий тех планет уж не рассеет мрак. А какая была духовная рать, какие исполины! Они могли бы горы свернуть, если б успели плечи расправить. Но не успели, увы. Не успели. Кто в крысу превратился, кто в лакея, кто в побирушку, шута горохового, ради денег живущего. Помните, как смеялись мы над Сорокиным и Сарафановым, помышляя – изгнали с Олимпа, туда им и дорога. А оказалось, что люди поняли, что у них другое призвание. И хватило им года для понимания такой очевидной истины. А мы до сих пор упираемся, не желая признавать, что лишние, вредные искусству люди, и все продолжаем копошиться в своем ничтожном творчестве, как черви в навозе. Мы оказались в дураках, а не они. Последние стали первыми. Так что закрыть! Закрыть все ВГИКи, ГИТИСы, литинституты – закрыть! Вместо того, чтобы стать кузницей кадров, эти заведения с самого момента открытия сделались бездонной могилой для всего живого, страждущего, ищущего правды. С их помощью заседавшие там старые негодяи гробят тех,
– Куда уж хуже? – поддержал выступление Зурик, – хуже только мертвец
– Это я и хотел сказать, – закончил Леонид и выпил то, что осталось в рюмке, больше половины расплескал, пока витийствовал.
– Как говорил Станиславский, – снова вступила в свои права Фелицата Трифоновна, – человеческая природа требует веселья в праздник и всякий, кто этому мешает, вызывает в душе злость. К тебе пришли друзья на день рождения, а ты их отчитываешь, как на партийном собрании. Что вы не поете, не танцуете? Это же день рождения, а не поминки. Ну-ка, несите сюда гитару.
Гитару передавали от одного исполнителя к другому, никто не изъявлял желания петь, все придумывали отговорки:
– Не в голосе… Вывихнул палец… Потом…
Наконец, все же запели, но делали это как из-под палки, и тут же, устыдившись, перестали. Застолье превращалось в тягостное, подневольное мероприятие, очень смахивающее на заседание заговорщиков, ожидающих скорого ареста. Вот, кто-то их уже предупредил, и они сидят, ждут, когда распахнется дверь и властный голос скомандует: «Встать, руки за голову, ноги шире плеч, выходи по одному!». Как ни странно, даже не ели и не пили. Хотя всего было вдоволь, – и закуски и выпивки. И ни о чем не говорили, словно собрались чужие, друг другу незнакомые люди, не имеющие общих тем. Фелицата Трифоновна очень расстроилась.
– Какие вы все были веселые, искренние, а теперь сидите, действительно, как старики, противно на вас смотреть.
– Так вы же нас такими сделали, – сказал Леонид.
– Не выдумывай. Все зависит только от самого человека, а обвинять в своих бедах других – это самое простое. Это оправдание слабых, бездарных людей.
Кто-то тихо и невпопад, без всяких тостов, выпивал, кто-то лениво ковырялся в салате. Фелицата Трифоновна, сидевшая со мной рядом, стала в полголоса жаловаться на сына:
– У Леньки было необыкновенное обаяние, с людьми сходился легко, знал все сильные и слабые стороны каждого, мог свободно играть на струнах человеческой души. Боженька подарил ему золотой ключик, открывавший все замки и дверцы человеческих сердец. С пошляком умел говорить пошло, с циником – цинично, с утонченным человеком – утонченно, с окрыленным – окрыленно. И вот, за время этой безумной жизненной скачки из одного института в другой, с этими женитьбами – разводами, весь порастратился. Сделался обычным, уставшим, сереньким, угнетенным безверием человеком.
Да, за четыре года изменилось многое и в первую очередь сама Фелицата Трифоновна. Четыре года назад у нее все в руках горело, успевала за всеми (я имею в виду себя, Елкина, Савелия Трифоновича и Леонида) стирать, гладить, готовить. Делала замечательную настойку на черносливе, были свои печения, варения и прочие сделанные своими руками вкусности. На праздники она удивительно вкусно и изысканно накрывала столы, бесподобно готовила. И вот, теперь все сошло на нет. Самые знаменитые ее кушания стали невкусными. Вроде все, как всегда, да не то. И горошек зеленый не тот, в салате. Суповой стала класть, «слопают, не заметят», и картошка с морковкой твердоватые, не совсем проваренные, а в винегрете – недоваренная свекла, совсем, как камень, почти что сырая. И так во всем проглядывало изменившееся отношение. Курица не та, все не то. Фелицата Трифоновна и сама признавалась: «Раньше меня на все хватало, а теперь вот выдохлась».
Раньше гости собирались в четырнадцать ноль-ноль и пели песни, танцевали, играли в разные забавные игры, от фантов до жмурок. И блюда на столе сменялись не спеша. За холодными закусками следовали горячие, картошка со свининой и курицей, затем чай с пирожными, ликеры с фруктами. И никто не замечал. Как быстро пролетало время. Первые гости разъезжались в двадцать четыре часа, и Фелицата Трифоновна им говорила: «И чего торопитесь, ночевали бы у нас. Всем места хватит». И ведь действительно, хватало, по двадцать человек ночевало. И было не тесно. А в последнее время собирались в девятнадцать ноль-ноль, ни песен, ни танцев, говорить не о чем. В лучшем случае обсуждались всем известные сплетни. Кто на ком женился, кто от кого ушел. Не успевали гости сесть за стол, Фелицата Трифоновна уже несла горячее и тут же чай, торт, фрукты, то, что и всегда подавала по заведенной традиции. И всем было заметно, что гостям не рады, что хозяева их терпят с трудом, торопятся поскорее накормить и выпроводить (да и гости приходили без энтузиазма, не принося с собой никакой радости). Время подгоняли чуть ли не плеткой, а оно тянулось еле-еле, не хотело поспешать. Фелицата Трифоновна, сама этого не замечая, несколько раз вставала, подходила к настенным часам и говорила: «Стоят они, что ли? Нет, ходят. Но как, однако же, медленно. Наверное, неисправны».