Отпущение грехов
Шрифт:
Впрочем, он был не одинок. В эти дни весь городок точно взбесился, всплывали старые, забытые, казалось, обиды и не доведенные до конца дела, с новой силой вспыхивали утихомирившиеся вроде бы страсти. Традиционная, глубоко провинциальная уверенность в том, что «Москва разберется», заставила десятки горожан снова и снова обивать пороги и отирать стены госучреждений.
Жаловались на все и на всех, и никто даже не брал в голову, что приехавшие правозащитники вовсе не представители президента или кабинета министров, а их возможности далеко не безграничны. Да и приехали они сюда вовсе не за тем, чтобы восстановить
Но самое удивительное, что справедливость все-таки торжествовала. Возвращались незаконно изъятые материальные ценности, были приняты к пересмотру черт-те какой давности дела… может быть, потому, что и глава администрации Щеглов, и прокурор Силантьев, и главный мент Скобцов – все они были такие же глубокие провинциалы, как и пострадавшие, и несли в себе все тот же мистический, логически не объяснимый страх перед «Москвой».
Тучи начали сгущаться даже над главной городской кормилицей – воинской частью. Привезенные по чьему-то заказу, впрочем, что там скрывать, по сомовскому заказу, по сомовскому… экологи взялись за дело споро и профессионально и устроили вокруг бедного Брыкалова целый шабаш. «Что скрывает Министерство обороны?!» – вопрошали плакаты в руках растущих в числе пикетчиков. «Народ должен знать правду!»
А если разобраться, ну что там мог скрывать Брыкалов? Количество списанного морально устаревшего обмундирования? Или пропитого прапорами бензина?
Отец Василий во все эти разборки не лез – своих забот хватало. Так что звонок из патриархии, когда его специально предупредили о позиции принципиального невмешательства, был излишним. Но тем не менее звонок был, и когда отец Василий положил трубку на рычаги, первой его мыслью было: «Кто же меня пасет?» Он глубоко сомневался, что патриархия звонит всем своим служителям по каждому политическому поводу…
А примерно через час после звонка в бухгалтерию ворвался диакон Алексий.
– Батюшка! Ваше благословение! – брызгая слюной, затараторил он. – Они!.. Там!.. Ограду нашу переносят!
– Что?! – священник кинулся вслед за диаконом во двор. Чего-то подобного он ждал.
У храмовой ограды копошилось человек сорок. Все бывшие гаражевладельцы.
– Раз-два! Взя-ли! – командовал забравшийся на столб и возвышающийся над всей этой вакханалией, как питерский матрос над движущейся по улице революционной массой, рыжий Самохвалов. – Е-ще… взя-ли!
– Ты что это делаешь?! – подлетел к Самохвалову отец Василий и сдернул наглеца вниз.
– Полегче, святой отец! – возмутился Самохвалов. – А то еще и моральный ущерб мне заплатишь! У нас правозащита!
– Я тебе покажу моральный ущерб! – затеребил его за ворот священник, отчего самохваловская голова затряслась, как шарик в стакане. – Я тебе устрою правозащиту!
– Полегче, батюшка, полегче!
Священник огляделся. Толпа была настроена решительно.
В прежние времена он не остановился бы ни перед чем. Десять противников – значит, десять! Двадцать? Хорошо, пусть будет двадцать! Но там, у храмовых ворот, все еще стояли его прихожанки, и священник вспомнил о своем долге и… отступил.
– Ладно, – выпустил он старшего Самохвалова, отчего
– Вы и сами не правее нас, – отозвался кто-то из толпы. – Привыкли тут беспредельничать! А у нас законы, между прочим, есть!
Они даже не понимали, сколь противоестественно звучат слова о законе в устах самовольных застройщиков. Священник хотел было сказать что-то о законе божием, законе, который выше всех человеческих, но вздохнул, бессильно махнул рукой, повернулся и побрел к храму.
Гаражевладельцы праздновали свою победу до самой ночи. Послали гонца в лавку, потом еще раз, потом еще… И конечно же наутро никого на освободившейся площадке не было – потолокся с четверть часа по разлинованному известкой песку какой-то печальный мужичок, и все. Перенос ограды был скорее демонстрацией намерений, чем реальной попыткой вернуть утраченные позиции. Мужики прекрасно понимали, что вернуть свое хламье на великолепную свободную площадку почти в центре города им уже не позволят. Померла, так померла.
И уже к обеду на пустом месте встал совхозный «КамАЗ»-длинномер с прошлогодней картошкой, а к вечеру появились бабки с подсоленными по местной традиции семечками и жареным арахисом. Священник смотрел из окна бухгалтерии, как толкутся возле бабок идущие из школы подростки, как приценяется народ к картошечке, и испытывал самые противоречивые чувства.
В последнее время прихожан в храме стало ощутимо меньше, и дефицит площадей перестал быть проблемой. И теперь он даже не знал, что лучше – бугровские парни на обсыпанном песочком плацу у него внутри ограды или бабки со своим арахисом и армяне со своей картошкой за ее пределами. И то и другое было, по своей сути, проявлением мирской суеты, гордыни и стяжательства. Он вспомнил слова своего наставника отца Григория. «Сила слова божьего не ограничивается храмовой оградой, – сказал тогда Григорий. – Ибо нет ему преград в мире, созданном его повелением». И что тогда значат все эти заборы и территории? Тщетный самообман.
– Пусть все идет, как идет, – вслух произнес отец Василий и пошел готовиться к вечерней службе.
А на следующий день все снова переменилось.
Отец Василий как раз завершил крещение младенца Александра и давал наставления его юной мамочке, когда в нижний храм вбежал запыхавшийся Алексий.
– Ваше благословение! – восторженно подпрыгнул он. – Услышал господь наши молитвы! Наслал на супостата еще большую силу!
– Что там еще стряслось?
– Изгнание торговцев из храма! – ликующе взвизгнул Алексий, подпрыгнул, провернулся на месте и помчался вон.
– Спаси и сохрани! – перекрестился отец Василий и бегом помчался наверх.
Но никого, слава тебе господи, в храме не было – ни торговцев, ни сил, их изгоняющих. Священник вышел на паперть, беспомощно огляделся по сторонам и только теперь понял, что имел в виду Алексий. Человек пятнадцать бугровцев наводили свои порядки на спорной территории.
– Слюшай, я тебе что сделал?! – защищался продавец картошки.