Отпусти народ мой...
Шрифт:
Гриша только печально улыбался: какие занятия? Какая сессия? Ему достаточно просто явиться вовремя, без опозданий, и «пятерка» сама прыгнет в зачетку. Потому что учится он в медицинском училище. В прошлом году, опять не выдержав проклятый конкурс, взял в институте справку с экзаменационными оценками, по которой его без лишних слов приняли в училище. Принудительный выбор учебного заведения был оправдан: во-первых, учеба в медицине никогда лишней не бывает, особенно практика; во-вторых, нужно получить красный диплом, дающий дополнительный шанс для поступления в неприступную крепость института;
Почти месяц продолжалось это судорожное цепляние за любую призрачную надежду. Дни и ночи слились в одну сплошную мутную пелену. Несмотря на помощь Лели и ее семьи, Нина и Века не могли себе позволить отдохнуть ни на секунду. Под утро, когда бабушка забывалась тяжелым сном, Нина ложилась рядом с ней на раскладушке, готовая тут же вскочить. Усталость не имела значения. Только не было сил смотреть на эти незаслуженные, несправедливые, унизительные муки.
Нина, поддерживая легенду о мифической стажировке в университете, каждое утро уходила из дома на пару часов. Бесцельно бродила по набережной и, глядя на мутные волны, лижущие каменный парапет, отдавалась одним и тем же сжигающим мыслям: спасти, удержать, не пустить…
Однажды, достав из сумки карманное зеркальце, неловко выпустила его из рук. Блестящий кружок полетел вниз, через чугунную балюстраду, на гранитные ступени, и, сверкнув напоследок солнечным всполохом, распался на мелкие осколки. «Плохая примета!» — мелькнула мысль, и Нина помчалась домой.
Века сидела у низкой тахты, на которой лежала Елизавета Евсеевна, и держала сестру за руку. Нина тихонько подошла и спросила:
— Спит? — и тут же подумала: «Почему так тихо?»
Века молча посмотрела на внучку.
Все было ясно без слов.
Ольга Борисовна должна была прилететь день в день, успевая проводить маму. О том, что Елизавета Евсеевна умерла, ей не сообщили — дома у Оли телефона не было, а заказать переговоры по телеграмме уже не было времени. Утром Нина поехала автобусом в Борисполь, моля Бога о том, чтобы рейс не задержали. Самолет прилетел по расписанию. Она издалека увидела мать, потерянно бредущую в толпе пассажиров. «Господи, как я ей скажу?» — в отчаянии думала Нина.
— Мама! Мамочка! — вот и все, что она могла выговорить.
Они вышли на площадь перед аэропортом и остановились. Наконец Нина взмолилась:
— Мама! Неужели я должна тебе это сказать?
— Не надо. Я все знаю…
К дому они подъехали на такси, когда усыпанный цветами гроб уже выносили. Всю долгую дорогу к кладбищу Оля сидела, положив свою руку на руки матери, сложенные на груди. Когда стояли у открытой могилы, к ним подошел незнакомый человек в круглой маленькой шапочке и предложил прочитать поминальную молитву, кадиш. Оля не сразу поняла, что это кантор из синагоги, а догадавшись, не смогла отказать.
И полились над пустынным кладбищем печальные звуки незнакомого языка, непонятного никому из толпы провожающих. Елизавета
…Примите Божий мир, каким он есть и каким Бог хотел, чтобы он был.
…Радуйтесь жизни в память об усопшем.
…Надейтесь и молитесь, и трудитесь для мира добра.
В середине июня Нина собралась на Сахалин. Нужно было успеть забрать документы из пединститута и подать куда-нибудь. Куда? Да какая разница? После смерти бабушки было так тоскливо, что о перспективах думать не хотелось.
Накануне отъезда Нина с Гришей, как обычно, сидели в «своей» беседке и прощались. Но прежнего беззаботного настроения не было. Первая настоящая утрата мгновенно сделала их безвозвратно взрослыми. Наконец Гриша решительно сказал:
— Давай поступай, а потом сразу возвращайся. Мы должны немедленно расписаться.
— С ума сошел? Сначала нужно институт закончить, — удивилась Нина, а потом, краснея, добавила: — А вдруг ребенок будет?
— Не будет. Распишемся — и все.
— К чему такая срочность?
— В общем, так. Раньше тебе не говорил, не до того было. Но я решил еще и этим летом попытаться пробиться в мед. Договорился с секретарем учебной части, она мне потихоньку аттестат на время даст. Попробую в последний раз. Хотя и так ясно: мед для меня закрыт.
— Почему в последний раз? Ты не отступишься, я знаю. Вот будет у тебя красный диплом, и никуда они не денутся.
— Денутся. Им мои знания безразличны. Смотрят стеклянными глазами, когда я на экзамене по вузовской программе отвечаю. Короче, все. Я уже решил: попробую еще один раз. А потом подам документы на выезд. Родителей я уже убедил. Да и куда им деваться? Они прекрасно понимают, что иного выхода нет. Уеду к чертовой матери и стану нейрохирургом! — Черные глаза Гриши засверкали фанатическим блеском. — И тебя с собой возьму!
— Не возьмешь… — после долгой паузы еле слышно прошептала Нина и даже слегка отодвинулась. — Не возьмешь… Тебе от меня теперь подальше держаться нужно. Из-за меня и тебя не выпустят.
— Почему?
— Ты что, забыл про моего отца? Он офицер ракетных войск. Военную академию окончил. А мама до сих пор с ним официально не разведена. Говорит, что замуж больше не собирается, ей и так хорошо. Поэтому меня никто за границу не выпустит. И тебя вместе со мной…
Господи, что делать? Жить без Гриши невозможно. И удержать его невозможно. Как тяжело, Господи! Нина отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. Гриша резко рванул ее к себе:
— Смотри на меня! Смотри и слушай! Я поступлю! Сдохну, но поступлю! Клянусь!
И они не обнялись, нет. Они судорожно вцепились друг в друга, навек, насмерть, чтобы никакая сила не могла их разлучить. Отчаянно, до боли сжимали хватку, не ощущая ничего, кроме лихорадочного желания не отпустить, не потерять, не утратить навек, не расстаться…
Глава одиннадцатая
Я тебя никогда не увижу…
Нина выкинула фортель: неожиданно для самой себя приняла решение поехать во Владивосток, поступать на биофак университета.