Отпусти народ мой...
Шрифт:
— Так приятно слышать, что у тебя все хорошо.
— А ты как? — спохватилась Нина. — Самого главного я не спросила: ты стал нейрохирургом?
— Нет.
— Автосервис?
— Точно! У вас теперь такие слова есть? — удивился Гриша.
— У нас не только слова, но много чего другого есть, — Нина искренне рассмеялась.
— Имею хороший доход. У меня дом, машина…
— У меня тоже дом и две машины, Гришка! — не выдержала Нина. — Это не главное. Главное — ты!
В дальней комнате послышалось Лизино щебетание и низкий Сережкин голос. Пора было закругляться.
— У меня Лизочек проснулся. Надо умывать, кормить. А то она сейчас крик поднимет.
— Да. Я понимаю. Нинка! Любимая…
Нина, еле сдерживая слезы, быстро сказала, словно не слышала:
— Что
— Мама жива. Ей девяносто один год. Она в специальной клинике для пожилых. Я ее навещаю, только она меня почти не узнает. А отец умер двадцать лет назад. Года за два до смерти поехал по туристической путевке в Киев. А вернулся тихий какой-то, все время молчал. Потом все же рассказал. Он, оказывается, поехал, чтобы остаться. Не мог без Киева жить. Приехал и пошел сдаваться властям. А они ему ответили: пожалуйста, оставайтесь. Только заплатите сколько-то там долларов. У него денег в обрез было. Пришлось вернуться. Только и успел что по улицам походить да «Приму» покурить. Очень он по ней тосковал.
— Печально…
— Да. Печально…
— Ну все. Давай прощаться, — решилась Нина. — Прощай.
— До свидания…
Нина нажала на рычаг. Из трубки почему-то не понеслись равнодушные гудки отбоя. Только слышался равномерный гул, будто плелась нить, навеки связавшая их судьбы.
Она с отчаянием прошептала в трубку:
— Господи! Отпусти народ мой!
В Киев.
В Москву.
В Америку.
В Израиль.
В Корею.
На Сахалин.
Отпусти народ мой…
К О Н Е Ц