Отрочество 2
Шрифт:
[ii]Гиюр (ивр. ) – обращение нееврея в иудаизм, а также связанный с этим обряд.
Глава 10
– Бурские войска перешли границу! – истошно заорал над ухом писклявый мальчишка-газетчик, приплясывающий с кипой периодики у трапа. Поправляя то и дело сползающую феску, он уворачивался от матросского уходрания с нешутошной ловкостью, выдающей давнюю привычку, – Правительство Трансвааля…
– Шломо[i]! – колыхаясь жирными телесами, к нам заспешили Бляйшманы, раздвигая толпу встречающих
Пронзительностью их голоса несколько уступали турчонку, но вот громкость – сирены пароходные! Мальчишка покосился не без зависти, представляя – какие у него были бы доходы на ниве газетных продаж с такими-то лёгкими, и завопил ещё истошней, будто соревнуясь из уязвлённого самолюбия.
Бляйшманы, не обращая внимания на тщетные потуги турчонка переорать их, переваливаясь по пингвиньи, заспешили к мине и нам. А победительный взгляд мужчины, кинутый в сторону посрамлённого мелкого оруна, наверное почудился.
Широко распахнутые руки, шаг… и с размаху к объёмистой волосатой груди – н-на! Только челюсти клацнули, да лицо размазалось об телеса делового партнёра и ево чесучевый костюм.
Обнимашки прервала тётя Эстер, и меня уткнуло носом в нечто более, ну… женственное. По крайней мере, не волосатое.
– Шломо! Мине кажется, шо ты таки вырос, но притом похудел? Тебя опекуны вообще кормят? Или так готовят, шо ты не хочешь кормиться сам, но не говоришь об том из вежливости?!
Говоря это, она оттиснула мине от груди, схватив за щёки и разведя их немножечко в стороны, потом в порыве чувств снова притиснула. Терплю от потерянности и немножечко от понимания, шо эта вся ерунда – от всей широкой жидовской души, которая нас – за своих!
– Милая, – прервал нежности супруги дядя Фима, – между собой мы можем, как нам удобней, но таки не забывай, шо он таки Егор, а Рувимчик – Санечка.
– Ну вот, – искренне расстроилась женщина, – мог бы и потом сказать, мине приятней думать, шо они из наших! Я мальчиков за родню уже считаю, а гоев как-то не так удобно, как не гоев! А где Миша? Миша!
Она яро и радостно замахала ему рукой, и дамский ридикюль загудел вокруг её красивой шляпки своеобразным кистенем.
– Ша! – замолчал её дядя Фима, – Он таки да, но инкогнито, контрабандой едет. Мы ево таки не видим и не слышим, ты мине поняла?
– Совсем нет, или можно немножечко поздороваться? – тётя Эстер умильно сощурила глазки, и дядя Фима, завздыхав и размякнув сердцем, разрешил супруге немножечко нарушить инкогнито. Взвизгнув радостно, она чмокнула мужа в выбритую до синевы, лоснящуюся щёку, и порысила к Мишке симпатичным женственным бегемотиком.
– А эти два молодых человека тоже да? – он обратил наконец внимание на близнецов, стоящих плечо к плечу позади мине, и улыбающихся поверх головы.
– Ага, – закивал Самуил, бася на грани инфразвука, – папа решил, шо мы таки уже взрослые, и дал направляющий пинок из родного гнезда по направлению Африки.
Дядя Фима ради воспитательного эффекта смерил их недовольным взглядом, но промолчал. Близнецы, не вполне понимая вину,
Котяра, он же Иван в крещении, виноватиться не собирался, и разглядывал этот жидовский цирк на выезде с удовольствием и интересом, как естествоиспытатель в гостях у папуасов. Опытный дядя Фима не стал передавливаться с ним глазами и волей, и перестал обращать внимание, считая то ли за багаж, то ли за мою ручную зверушку.
– Собственный выезд?! – приятно поразился я при виде богатого экипажа, сделав выразительными глазами большой комплимент Бляйшманам. Дядя Фима засопел довольно, и принялся рассказывать – где, почём и как он героически буквально за копейки!
Мы с Санькой устроились с Бляйшманами, а Мишка с Котярой и близнецами в едущем чуть позади извозчичьем наёмном экипаже, потому как инкогнито и тайно. Попутно дядя Фима расспрашивал мине за политику, а тётя Эстер с коварными огоньками в глазах описывала Саньке дочку её хорошей подруги…
– … ну то есть почти подруги, – поправилась она, чуть задумавшись, – Фимин деловой партнёр, и такой себе светский жид, шо ещё немножечко, и будет такой себе гой, на следы которого будут плеваться раввины.
– … так, да? Так? – дядя Фима, хрюкая поминутно от смеха, расспрашивал мине об перипетиях суда, и объяснял, где они были не правы, и как мине и нам повезло, шо Трепов – всё! А главное – сам и быстро.
– … такая умница, – описывая девочку, тётя Эстер напирала на знание ею языков и хорошее… ну как хорошее – неплохое приданое и душевные качества. Што значит – ой!
Санька вздыхал, молчал, но слушал, потому как из опыта – стоит один раз сказать невпопад да, или просто кивнуть, как ты уже дал своё согласие на што-то лично тебе ненужное, а вот собеседнику – ровно наоборот!
Встретил нас радостно скалящийся Момчил, озадачившийся и несколько даже напрягшийся при виде близнецов.
– Это с Егором, – кинул мимоходом дядя Фима, и в глазах болгарина мелькнуло облегчение, потому как – не конкуренты!
Переглядыванье это заставило меня по-новому взглянуть на близнецов, и таки да! Такие себе жлобы здоровые выросли, шо и среди одесских биндюжников по пальцам одной руки! На голову ниже Момчила и поуже в плечах, но всё впереди! Деткам по шестнадцать годков, и если судить по папеле… и мамеле… им есть куда расти. Подростки ещё, пусть даже и бреются ежедневно. В папу! И… хм, в маму.
Близнецы, будто почуяв што-то, подобрались, и принялись преданно есть меня глазами, улыбаясь во всю ширь своих квадратных морд. Ну… по результатам африканского вояжа будем поглядеть!
Будто прочитав это на моём лице, близнецы заулыбались ещё шире и преданней.
За обедом Бляйшманы сильно расстраивались нашей спешкой и нежеланием отложить все дела ради погостить. Но я был таки непреклонен, не ведясь даже на соблазнительные предложения в виде интересных знакомств.
– Дикие места, – вздыхал дядя Фима, вытирая с жирных губ жирный соус, – никакой вам культур-мультуры, сплошные туземцы и аборигены!