Отрок
Шрифт:
— Михайла, ты чего это?…
Афоня осекся, увидев направленные на него самострелы.
— Я их у тебя выкупаю! — Мишка махнул рукой холопам. — Эй! Собирайтесь!
— Михайла! Ты че… — Снова было начал что-то говорить Афанасий, но заткнулся на полуслове. Самострельный болт ударил ему под ноги — прямо в кошель, пробил его и застрял, наполовину уйдя в мерзлую землю.
— Пересчитывать будешь? — Поинтересовался Мишка, не оглядываясь, сунул свой самострел Роське и тут же получил другой — заряженный. Не получив ответа на свой вопрос,
— Эй, вы! Вам, вам говорю! Собирайтесь! Или вам у Афони нравится?
Немая сцена, громом звучит щелчок вставшего на боевой взвод самострела. Мужик вопросительно пялится на жену, а та, похоже, что-то сообразив подталкивает его в сторону сарая.
— Куда? А ну, назад! — Афанасий, видимо чисто рефлекторно, попытался остановить холопов.
— Афоня! Даже и не думай! Как я стреляю, ты знаешь. Куда могу попасть — тоже.
Мишка демонстративно шевельнул самострелом и здоровая рука Афони дернулась, прикрывая пах.
"Блин, ну натуральный вестерн. Клинт Иствуд явился на ранчо плохого парня восстанавливать справедливость. Как там по-ихнему: "бед бойз маст дай"? Или что-то в этом роде. А ведь мочкану, если дернется, даже сомнений нет. Голливуд, едрит твою…".
— Всем стоять! — Голос деда перекрыл топот копыт нескольких всадников. — Михайла, стрелялку наземь! Ну!!! Афоня, чего за хозяйство держишься, уже попало?
— Корней Агеич…
Уже в который раз Афоне не дали закончить начатую фразу, только теперь это сделал не Мишка, а его дед:
— Молчать! Роська, что тут происходит?
— Холопов выкупаем. — Невинным тоном сообщил десятник Василий. — Вон, серебро лежит.
Мишка оглянулся. Дед, Лука Говорун, еще четверо ратников верхами, а у ворот — толпа любопытствующих.
— Ага… Кхе! И сколько дали?
— Гривну… С мелочью, деда.
— Афоня, доволен ценой?
— Корней Агеич…
— Молчать!
Афанасий изумленно вылупился на сотника.
— Ратник Афанасий ценой доволен! — Громогласно объявил дед. — Эй, вы! Быстро собираться! Бегом!
Холопов как ветром сдуло.
— Десятник Младшей стражи Василий!
— Я, господин сотник!
— Старшина Михаил ранен и немощен. Грузи его в сани, и домой.
— Слушаюсь, господин сотник!
Роська подхватил Мишку под руку и помог усесться в сани.
— Корней. — Подал голос Лука Говорун.
— Чего, Лукаша? — Ласково отозвался дед.
— Парень твой моему человеку оружием угрожал, прямо в его доме. Не дело!
— Эх, Лукаша! — Тон деда стал уж и совсем задушевным. — Да у меня двоих родичей и вообще застрелили. Правда, не в доме, а в лесу. Не слыхал?
— Гм…
— Это молодежь, Лукаша, нынче торгуется так — гривна с мелочью и болт в придачу.
— Да… Торговаться… Гм… По-разному можно… — Пробормотал десятник и вдруг вызверился: — Баба, скройся!!!
С крыльца дома Афони кто-то шмыгнул в дверь. Лука мрачно окинул взглядом растерянно
— Я тебя, Афоня, доли лишил, а ты меня — своего десятника — кривым ходом обошел. Подумай теперь: пошло ли тебе это впрок?
— Кхе! Верно говоришь, Лука, кривые ходы, они того… до добра не доводят. Ладно, вы тут разбирайтесь, а мне не досуг. Не сочти за труд, пришли людишек, как соберутся, ко мне на подворье.
— Сделаем, Корней Агеич.
Роська уже разбирал вожжи, когда Мишка, все-таки, не выдержал и заорал так, чтобы слышно было и собравшимся за воротами любопытным:
— Афоня! По Русской Правде, если раба понесла от хозяина и родила, то хозяин повинен дать ей волю, жилище и кормить, пока ребенок не вырастет! — И, уже из-за ворот, добавил: — Я тебя от оскудения спас, кобель блудливый!!!
У ворот лисовиновского подворья собрался весь семейный «женсовет»: мать, тетка Татьяна, обе мишкины старшие сестры — Анька-младшая и Машка. Даже ключница Листвяна была здесь, хоть и стояла в сторонке. Дед, еще не доехав до ворот, закричал издалека:
— Бабоньки, чего сгрудились? Никак женихов высматриваете? Глядите у меня, по улице всякие люди ходят, долго ли до беды. Я вот, к примеру, и вовсе неженатый.
Дед по- гусарски подкрутил ус и лихо подмигнул Листвяне. Женщины заулыбались. Раз дед веселый, значит, обошлось.
— Батюшка, что случилось-то? — На всякий случай, все-таки спросила мать.
— Ох, Анюта, и не спрашивай! Такие страсти, такие страсти. — Дед дурашливо схватился за голову. — Михайла с Афоней из-за холопов торговаться взялись, да так разгорячились, что твой старшенький Афоне чуть все на свете не отстрелил, насилу растащили. Луку с десятком ратников на подмогу призывать пришлось. А тебе, Листвяна, докука — надо будет еще куда-то пять человек пристроить и скотину.
— Пристроим, Корней Агеич. — Приветливо пропела ключница. — А ты батюшка откушал бы медку чарочку с устатку да волнений. И Михайла Фролыч с Василием Михайлычем, поди с утра не евши.
— Каким таким Василием Михайлычем? — Не понял дед.
— Так вот… — Листвяна указала на Роську. — Имени природного батюшки мы не знаем, наверно можно тогда по имени крестного отца… Или нельзя?
— Кхе! Ну, ты и удумала… Даже и не знаю. Отца Михаила разве спросить, так он больной весь насквозь. Анюта, что думаешь?
— Пусть будет, батюшка, нельзя же человеку без отчества. — Отозвалась мать.
— Да? А ты что скажешь, Василий… Кхе, Михайлович?
— Господин сотник, — Роська выскочил из саней и сдернул с головы шапку — дозволь доложить?
— Ну, докладывай. Кхе… Только шапку надень, застудишься.
— Это не старшина холопов выкупил, а я!
Мишка изумленно обернулся на крестника, но увидев умоляющие глаза Роськи, прикусил язык.
— Я перед Господом обязан… Мне через Святое Крещение воля вышла, и я теперь должен… Пять душ, тоже через Святое Крещение… И волю дать.