Отрок
Шрифт:
— Мой. — Мишка забрал кинжал, машинально попытался обтереть его о траву, но кровь уже запеклась. — Дальше что?
— Там — Митька ткнул пальцем в сторону то ли вяза, то ли ясеня. — Еще один убитый — жилы на шее перехвачены…
— Там еще самострел и второй кинжал должен быть, — перебил Мишка.
— Нету, — отрицательно помотал головой Дмитрий. — Наверно забрали. Зато рядом седло с оборванной подпругой, а на коре кровь и лошадиная шерсть. Рыжуха что, об дерево ударилась?
— Угу, я тогда и слетел.
— Лошадиный след уходит вон туда, — Митька снова махнул рукой, указывая направление — а людской — к реке. Куда пойдем?
— По людскому следу. Помоги-ка подняться.
Тело протестовало против любого движения, как демократ против милицейского произвола, Мишка с трудом сдержал стон, но все-таки поднялся и сделал несколько шагов. Дмитрий, не дожидаясь команды, приказал отряду растянуться цепью, и все двинулись вслед Якову. Через пару десятков шагов начали находиться стрелы, выпущенные "людьми в зеленом".
"Не стали собирать, значит, торопились. Вдвоем тащат тяжелораненого, быстро идти не смогут, а в темноте остановятся. По ночному лесу с такой ношей не пойдешь. Есть шанс догнать… но не сейчас, а с утра. Дед, наверняка, разрешит, даже поможет — его эти "носители маскхалатов" еще в марте сильно заинтересовали. С утра организует погоню".
След вывел к реке. Митька покрутил головой, поглядывая то вверх, то вниз по течению, ничего не заметил и обернулся к Мишке.
— Лодка у них была, что ли?
— Нет, Мить, здесь брод. Вот от этого камня и до такого же на том берегу. Видишь?
— Вижу, но в воду нам лезть нельзя. Если они с той стороны затаились, подождут, пока мы на середину выберемся и перестреляют, как уток. Если бы днем, да ребята стрелять умели бы… А так — они там за кустами, да еще в одежках этих. Мы их даже и не разглядим.
Митька был кругом прав, приходилось соглашаться, как бы обидно не было. К тому же Мишка чувствовал, что боец из него сейчас никакой. И не только боец, но и просто ходок.
"Через лес — метров триста пятьдесят-четыреста, да до дому с полкилометра. Больше тысячи шагов… Эх, где вы трамвайчики питерские?".
— Мить, устал я, что-то. Пойду потихоньку, а ты прикажи носилки какие-нибудь соорудить или волокуши — убитых в село дотащить надо.
— Сделаем. Фома, Иоанн! Сопровождать господина Старшину!
Ребята гаркнули хором:
— Слушаюсь господин десятник!
Митька поискал глазами лекарку.
— Юлия, ты тоже со Старшиной ступай.
— Ага! Господин десятник. — Юлька оставалась Юлькой — не съязвить не могла. — А я-то с вами покойников таскать собралась! Что ж поделаешь — не судьба.
Мишка думал, что Дмитрий ответит какой-нибудь резкостью или просто проигнорирует девчоночий треп, но вдруг, к своему изумлению, впервые за все время
— У меня сестренка такая же была, не язык — жало, а сама добрая…
"Блин! Сестренка! Он же первый раз своего щенка где-то оставил! Ну и правильно, не тащить же с собой по тревоге. Но отмякает душой парень! Вот уже и улыбаться стал…".
Юлька, видимо тоже что-то такое почувствовав, никак комментировать Митькины слова не стала. С ее характером, это был верх деликатности.
— Ну ладно, Мить, я пошел.
— Давай. Капралы! Филипп, твоей пятерке — тот покойник, что у дерева, Форька, тебе — тот, что в кустах…
"Форька? Это Варфоломей, что ли? Придумают же! Учился со мной в школе пацан по фамилии Варфоломеев, так его "Варварой в кальсонах" дразнили. Детское творчество, блин".
В лесу стало уже совсем темно, Мишка несколько раз спотыкался, один раз чуть не упал, но его вовремя подхватили. Устыдившись своей слабости он резко выдернул руку и обернулся, что бы сказать нечто эдакое… И обнаружил вместо Иоанна, вроде бы шедшего справа от него, Роську.
— Ты чего это здесь?
— Иоанн и там сгодится, а я уж как-нибудь тут… И лекарка Юлия сказала, что так лучше будет.
Мишка уже собрался выдать что-нибудь ругательное на тему нарушения дисциплины, но не успел — опередила Юлька.
— Над ранеными я тут начальник! И не спорь, мне лучше знать!
— Да какой я раненый…
— Завтра сам все почувствуешь! Роська, придерживай его, а то опять упадет.
— Я не Роська, а Василий!
На Юльку эта поправка никакого впечатления не произвела.
— Да хоть князь Владимир! Держи своего старшину, чтоб харю не расквасил. И так живого места нет, как будто в ступе его толкли… Еще и ерепенится, Бешеный.
Мишка готов был поклясться, что тон, которым произнесла Юлька слово «Бешеный», совершенно не вязался со смыслом самого этого слова. Почему-то, в ее устах, от этой злой клички повеяло теплом и заботой. Тут же вспомнились и дедовы слова: "Роська — это на всю жизнь".
"Дурак Вы, сэр, позвольте Вам заметить. Яркий пример профессионального кретинизма. Команду свою создать, команду… Команда Ваша там сейчас покойников кантует, Вами убиенных, а эти — Роська с Юлькой — роднее не придумаешь, головы за Вас положить готовы. Такого ни за какие деньги не купишь, никакими управленческими технологиями не организуешь. А если организуешь, специально и с заранее обдуманными намерениями, последним подонком окажешься. На такое только тем же ответить и можно — "любовью за любовь", как у старика Шекспира…".