Отряд
Шрифт:
– Ой, не нравится мне что-то это приглашенье, - умываясь, опасливо пожаловалась Василиска.
– Обозники эти всю дорогу меня рассматривали, ажно чуть шеи не свернули. Боязно! Может, в лес убежим?
– Ага, убежим.
– Митька вздохнул.
– Они почитай под каждым кустом сторожу поставили, и у брода. Да и купец этот, конечно, с виду - собака собакой, но ведь раньше-то не приставал. Может, и посейчас лишь дорогу поспрошать хочет?
– Может, и так, - Василиска кивнула.
– Да только неспокойно мне что-то.
– Тогда
– Я к купчине один пойду, а про тебя скажу, будто занемогла, утомилась немного. Ты же в шалаше маленько посиди, а потом пойди к речке, к кусточкам. Ежели что - сигай, там мелко, да потихоньку выбирайся вниз по течению. Там и встретимся.
– Гм… - Девушка с сомнением пожала плечами и, вскинув глаза, спросила: - А как я узнаю, что надо бежать?
– А… А я запою песню. Какую-нибудь хороводную, а?
– Ладно… - Василиска вздохнула.
– Ой, Митрий, а сам-то ты как?
Митька отмахнулся:
– Не беспокойся, выберусь, чай, не последний дурень. Да и что им с меня взять?
– Ой, не говори, Митенька, люди разные бывают.
Часовой подошел поближе:
– Эй, скоро вы там?
– Посейчас идем.
Вернувшись к обозу, Митька проводил сестрицу до шалаша, к купчине же направился один, как и договаривались. Вышел к костру, поклонился:
– Звал, гость московский?
Купчина как раз догрызал истекавший жиром кусок мяса, да и вообще от стоявшего у костра котелка несло вкуснотищей - видать, подстрелили-таки зайца или рябчика. По левую руку купчины сидел возчик Антип, такой же хмурый, как и всегда, по правую же - плотный кряжистый мужичок с улыбчиво-сладким взором.
– Звал, звал, девица, - увидав Митьку, заулыбался купец.
– Да ты не стой, садись, красавица, рядком да покушай ладком. Эвон, рябчик-то как разварился! Кушай…
– Благодарствую, - Митька с видимым наслаждением впился зубами в белое разваристое мясо.
– Умм, и вправду вкусно…
– Хэк, вкусно ей! А где сестрица твоя? Чего не идет?
– Да чуть попозжей придет. Устала, говорит, прилегла.
– Хм, попозжей, говоришь?
– Купец переглянулся с Антипом.
– Ин ладно. Ну, рассказывай! Про родителев своих да про все…
– Батюшка наш на Толвуйском погосте известный - староста причта, - вдохновенно врал Митька.
– А братец его, наш дядюшка, - в ближних деревнях часовенный приказчик.
– Да уж, - покивал головой купец.
– Ничего не скажешь, большие люди. Да ты, дщерь, ешь, ешь… мальвазеицы выпьешь?
– С охотою!
– Вот хороша дева! Сколь годков-то тебе?
– Пятнадцать…
– Хороша, хороша… - Купчина, как бы невзначай, присел поближе, погладил отрока по плечу.
– Худа вот только больно. Ну да ништо, зато на лицо загляденье - ресницы долгие, очи большие, серенькие… Ну, деваха, поела, попила, теперь пошли-ко ко мне в шатер, хе-хе, не обижу!
Московит, осклабясь, подмигнул обозникам,
– В шалаш, говоришь?
– Отрок жеманно прищурил глаза и ласково погладил купеческую бороду.
– А почему б не пойти? Мужичина ты видный…
Московит несколько опешил от подобной наглости. Вообще, видать, не ожидал такого поведения от дочки церковного старосты. А Митька не давал ему прокрутить ситуацию в уме, наглел все больше, прижался к купчине щекой, зашептал что-то глумливое…
– Чего-чего?
– усмехаясь, переспросил торговый гость.
– С какого Стретилова… Ай, не говори, слыхал, слыхал… Так вы курвы, что ли? Ой, шучу, шучу - не курвы, девахи веселые. А говорила - старостина дочка, приличной прикидывалась. Врала, что ли?
– Врала… Кому ж приятно, когда курвой обзывают?
– Ну, ладно, ладно.
– Купец обнял Митьку и неожиданно поцеловал в губы, да с такой силой, что парень едва не задохнулся.
– Не буду ругаться… Идем в шатер-то… Тебя как звать-то?
– Дарья… А можно я сперва песню спою? Что-то запьянела, больно петь хочется!
– Ой, тоща ты, дева… Может, хоть сестрица твоя получше… Песню? Да пой! Только не долго.
– А мальвазеицы-то налей!
– Налью. Антип, плесни мальвазеицы.
Митька хлебнул из кружки. Повязанный на голове его сиротский платок сбился на шею.
– Ой, чего ж ты обстрижена-то?
Отрок усмехнулся:
– Чего-чего… Сам же говорил - курва. Поймали вот…
Намахнул кружку, чувствуя, как приятно гудит в голове, запел, громко, как только мог:
Ай, у воробушка головушка болела,
Болела, болела, болела.
Ретивое сердечко защемило,
Защемило, защемило, защемило…
– Эк, голосок-то у тебя хриплый.
– Простыла…
– Вылечим! Ну, хватит петь, пошли…
Притворившись пьяным, Митька ухнул купчине на руки, и тот сноровисто сунул парня в шатер:
– Пока полежи, я сейчас.
Митрий подергал дальний подол - ага, вполне можно выскользнуть - и, навострив уши, услышал глуховатый шепот купца.
– Как закончу с этой, возьмете ее себе, затем отдадите прочим. Мне приведете вторую, с ней - тако же. Поутру обеих - в землю.
– Так, может, подержим их еще, Акинфий Ильментьевич? Хотя бы до Шугозерья, а лучше - до погоста Толвуйского. Все равно курвы, кто их искать-то будет? А уж опосля…
– Ан нет, робяты. Хоть и хотно девок - да береженого Бог бережет! Дело-то у нас дюже тайное… Что ж до девок - то хорошо хоть эти попались. Что похощем с имя, то и проделаем, эко! Ты, Антипко, можешь и кнутовищем побить…