Оттенки страсти

Картленд Барбара

На балу, который леди Дэшли дала в своем дворце на Ланкастер-Гейт, успех, выпавший на долю Моны, был особенно грандиозен. Все признанные красавицы минувших сезонов, по правде говоря, уже изрядно выдохшиеся от бесконечной гонки за пальму первенства, померкли на ее фоне. Когда Мона, грациозная, словно нимфа, скользила по гостиной, на ум невольно приходило сравнение со сказочной принцессой или героиней древних легенд про золото Рейна. А вечерний туалет из легкого шифона цвета морской волны еще более подчеркивал ее воздушную красоту, выгодно оттеняя смоляные кудри, то и дело вспыхивающие в свете люстр голубыми искорками. В перерыве между танцами Мона улучила минутку, чтобы немного побыть одной, перевести дыхание и отдохнуть от целого роя кавалеров, не отходивших

от нее буквально ни на шаг. Она незаметно выскользнула через балконную дверь на широкую галерею, опоясывающую дом по периметру. Укрывшись в тени, она облокотилась на чугунные перила и стала задумчиво рассматривать открывшийся перед ней вид на Парк-Лейн. Роскошная улица, застроенная фешенебельными особняками и шикарными отелями, в этот поздний час производила какое-то мистическое впечатление. Кованые чугунные ворота заперты и надежно охраняют хозяев дворцов от посторонних. Ночью все эти дворцы похожи на заколдованные замки, подумала Мона и сама улыбнулась собственным фантазиям. Ей захотелось прогулять вдоль балюстрады. А вдруг и под сенью этого дома прячутся сказочные эльфы, заколдовавшие принцессу? Она невольно прислушалась. Откуда-то издалека донесся легкий звук, похожий на свирель Пана. Или это ей померещилось? Но в такую ночь легко стирается грань между реальностью и вымыслом

Откуда-то сбоку послышался шорох, и Мона даже вздрогнула от неожиданности. Незаметно для себя она дошла уже почти до самого конца балюстрады. В этом месте крытая галерея почти вплотную соприкасалась с соседним домом. Не более чем в метре от нее на балконе стоял молодой человек. В темноте светлело лицо и белый ворот рубахи, но черты различить было трудно. Кажется, высокий, широкоплечий, одет во что-то темное.

– Итак, красавица Ундина строит воздушные замки, сидя за решеткой в темнице, – негромко обронил молодой человек.

– Тюрьма – это необязательно каменные стены, как нас уверяют, – живо отозвалась Мона, даже не задумавшись над тем, что она вступает в разговор с молодым человеком, находясь наедине с ним. Впрочем, в такую глухую пору можно обойтись и без строгих дуэний, контролирующих каждый твой шаг.

– О, это слабое утешение для тех, кто сидит за такими стенами, даже для сильных духом! Так о чем же вы мечтаете, пленница? О бессмертной жизни высоко в горах?

– О, нет! Меня скорее прельщают долины и заколдованные озера.

– Это потому, что вас заколдовали. Разве вы забыли, что Ундина обрела бессмертие, потому что искупалась в горной реке, текущей с Олимпа? Но любовь к простому смертному приковала ее к земле и лишила бессмертия. А ваши оковы такие же прочные?

– Вовсе нет! – весело рассмеялась Мона. – Пока мною движет исключительно любопытство и желание понять и почувствовать жизнь во всех ее проявлениях. Я хочу сама докопаться до самых глубин бытия, а потом взлететь на самые головокружительные высоты.

– Отлично. Только не забывайте, лишь богам позволительны такие желания, лишь они могут восседать на вершине Олимпа, а потом опускаться на самое дно.

– Да, я знаю, что только боги могут возноситься в самую недоступную высь. Но разве, когда ставишь на кон все, – это не есть проявление человеческого мужества?

– Хотите полюбоваться рассветом в сказочно прекрасной березовой роще?

– Да! Но как?

Вместо ответа молодой человек молча указал на длинный серебристый лимузин, припаркованный возле дома. Издали он напоминал затвердевшую ртуть. Она молча взглянула на автомобиль.

– Рассвет наступает в четыре часа. Так что мы еще успеем вернуться до окончания бала, – поспешил успокоить молодой человек, словно прочитав ее мысли.

Магия этой волшебной ночи, негромкая музыка, доносящаяся из бальной залы и уносящая на своих волнах куда-то вдаль. Ах, о каких условностях можно толковать в такой момент? Право же, это лишь небольшое приключение! Оно явилось Моне, словно мираж, предстающий в пустыне перед изнемогающим от жажды путником. Слепо поколебавшись, она проговорила серьезным тоном:

– Я согласна. И я вам верю.

Молодой

человек протянул ей руки и помог перебраться через крохотную пропасть, разделяющую два дома. Через распахнутую балконную дверь они вошли в гостиную. В комнате было темно, и только над большой картиной горело бра. И это была единственная вещь, которую можно было разглядеть во всех подробностях. Портрет французской маркизы восемнадцатого века: напудренный парик, уложенный в сотни причудливых завитков, безукоризненный наряд, в котором все ленты и шнурки были завязаны по всем правилам, а кружева накрахмалены и топорщились во все стороны. Глаза молодой женщины искрились, и в них прыгали веселые чертики. Чувствовалось, что модель изо всех сил пытается сохранить серьезность, но это ей плохо удается: губы сами собой непроизвольно растягиваются в слегка лукавой улыбке, и видно, что она вот-вот разразится веселым заразительным смехом. Бесспорно, это был настоящий живописный шедевр, созданный неизвестным художником, ибо, глядя на улыбающуюся красавицу, зрителю тоже невольно хотелось рассмеяться.

Мона, двигаясь словно во сне, позволила своему спутнику свести себя по широкой парадной лестнице в просторный холл. Воистину, дом оказался полон чудес. Высокая жаровня-камин в углу, отделанная алебастром, была раскалена докрасна, уголья мерцали и отсвечивали пурпурными всполохами, освещая две массивные двери из стекла и металла. Прямо перед камином нежился в тепле устрашающего вида волкодав. Шерсть его блестела и переливалась, пес настороженно следил за каждым их шагом, готовый в любую минуту прыгнуть и преградить дорогу нежеланным гостям.

Молодой человек открыл платяной шкаф, извлек оттуда меховой палантин из шелковистых соболей и закутал в него Мону. Потом широко распахнул парадную дверь, они вышли на улицу и сели в автомобиль. Издалека доносились обрывки веселой ритмичной музыки, слышался шум голосов, смех. Но вокруг них царила тишина. Особая тишина, полная самых необыкновенных и волшебных сказок.

Машина стремительно летела по безлюдным улицам. Мимо проносились дома с зашторенными окнами, спящие привратники, пустынные рыночные площади. Вскоре они миновали предместье, и автомобиль, сделав резкий поворот, свернул на боковую дорогу в сторону Уимблдона. Деревья и кустарники, окаймлявшие дорогу с двух сторон, загораживали видимость и мешали рассмотреть окрестности. Но вот машина въехала на старинный каменный мост, и Мона увидела перед собой бескрайние пастбища. Далеко, у самого горизонта, чернела небольшая рощица. Машина, уверенно петляя по проселочной дороге, поднималась все выше и выше в гору, пока, наконец, не встала на самой вершине холма среди высоких белоствольных берез, отливающих в темноте матовым серебром. Вокруг было тихо-тихо, дорога, по которой они только что ехали, уже утонула в густых клубах сероватого тумана. Его тяжелые клочья неслышно скользили между стволами деревьев, обволакивая все вокруг себя, подобно сну, из которого хочешь вырваться и не можешь, снова и снова проваливаясь в бездну сказочных видений. Казалось, они доехали до самого края вселенной, и там, за этой рощей, уже ничего нет. Пустота. Все забыть и ничего не помнить.

Какое-то время Мона сидела молча, не в силах вымолвить ни слова. Ее спутник взял ее за руку и негромко продекламировал:

Час, когда ярче сны и холоднее ветер,

О ночи мрак и пиршество рассвета…

Постепенно небо стало светлеть и наливаться всеми оттенками розового. Стали различимы все, даже самые крохотные, веточки на деревьях, которые, казалось, были не настоящими, а будто вырезанными рукой какого-то искусного мастера. На горизонте пурпурно-алые всполохи сменялись спокойным янтарным сиянием, а потом снова аметистовые и сапфировые брызги разукрашивали небо от края до края. И вот показался солнечный диск. Самые первые лучи, играя и переливаясь, пробежались по кронам деревьев, скользнули по стволам берез, и мгновенно все вокруг ожило, зашевелилось, наполнилось нестройным щебетом проснувшихся птиц.