Овердрайв
Шрифт:
— Ну… вообще лажа, — пожимает плечами учитель.
— Но почему?
— Почему? Потому, что я уже подобную срань где-то слышал. Помнишь, что я говорил про подражание? Ничего своего, — Илай топает к холодильнику и вытаскивает бутылку молока. — У меня тут траханный разгрузочный день. Ты же, мать твою, не макака, чтобы тупо копировать все, что слышишь, — Тео чувствует, что его заливает краска стыда. — Но я сам виноват. Мы играем один «тяжеляк». Значит так. Даю тебе… неделю. Каждый день учи по произведению нового стиля: классика, джаз, рок, фанк. Рэя, мать его, Чарльза, суку Бритни Спирс. Потом мне показываешь. Сейчас У Тео сломаны несколько ребер, размозжена кисть, десятки швов на
— Директор Райли устроил Эду личную вендетту за тебя, — сообщает Серхио. — Если с тобой хоть что-нибудь случится, скин будет сидеть еще лет десять.
— Здорово.
— Тео, да хватит тебе! Хватит грустить из-за руки!
— Ты не понимаешь. Музыка была для меня всем. А теперь что? Что?! Пребывание в госпитале можно считать отдыхом. Еда лучше, есть телевизор. Если бы не рука. Бесчувственная, вялая, будто у трупа. Иногда от безысходности Тео хочется расплакаться, и тогда, в самые тяжелые и отчаянные минуты, к нему приходит Рон Уиллер. Он садится на соседнюю койку и смотрит из глубины своего искаженного, вогнутого лица, из глубины черно-белого месива сломанных костей и зубов. Смотрит и смотрит, пока Тео не начинает кричать и биться в истерике, пока не приходят врачи, чтобы долгожданными уколами отправить его во тьму. Однажды он берет листок и рисует четыре точки. Ставит на них пальцы левой кисти и начинает один за другим медленно поднимать и опускать. Раз, другой. Рон беззвучно смеется, просто катается со смеху, оскалившись кусками челюсти. Тео не обращает внимания. Поднять палец, опустить палец; затем следующий. Десять раз. Рон рыдает от хохота. Сотня раз в день. Тео кажется, что он играет бесконечный и беззвучный реквием — по себе, музыке, Джине. Только мелодии нет. «Почему так тихо?» Каждое утро Тео просыпается, снова берет бумажку и продолжает тренировку. Семь сотен в неделю. Пальцы еле двигаются, но Тео продолжает. Все равно Рон молчит, и делать особо нечего. Тысяча раз в день. Семь тысяч в неделю.
— Я не могу! — стонет от бессилия Тео и швыряет медиатор в стену. — Сукин сын! Тупой скин-хед! Сколько Тео ни пытается играть на гитаре, ничего не выходит. Не попадают по струнам пальцы, и скорость сошла на нет, будто он взял инструмент впервые в жизни.
— Эй, друг! — пытается успокоить друга Серхио. — Ты вилку этой рукой не мог держать!
— Да плевать мне на вилку!
— Эй! Ты самый упорный и ненормальный псих, которого я знаю. Если ты постараешься… Месяц, три — мы же в тюряге, куда спешить?!
— Серхио, ты что всерьез?
— Да. Тео занимается с левой кистью так, словно только учится играть. Каждый день — самые простые и нудные упражнения. Двадцать минут он тренирует руку, а остальное время подыгрывает Серхио. Сложные аккорды и соло пока не даются, и Тео постоянно придумывает, как заменить их более простыми риффами. И только в мыслях по-прежнему царит не музыка, а тишина. Главное — не смотреть на Рона и заново все учить. Так инвалиды заново учатся ходить или говорить. Эд отстал. Изредка Тео замечает его злобные взгляды, но не более. Уроки на гитаре, гимнастика для рук. Врач советует разминать пластилин между пальцами, и Тео обычно лепит лицо Рона Уиллера — избитое, искореженное, тестообразное лицо. Иногда хочется вылепить Джину, но с каждым днем все сложнее вспомнить, как она выглядела. «Китайские шарики:)» Через три месяца Тео играет простенькое соло из «Seven Nation». Через четыре — снова может взять «баррэ». Через полгода они ищут ударника.
— М-минуту в-внимания, — Тео выходит на середину двора и безуспешно пытается не заикаться от волнения. — Кто н-нибудь
— Да вали нафиг!
— Я п-покажу к-как делать!
— Покажет! Засунь себе в жопу свою гитару! Неожиданно от группы негров отделяется один парень.
— Дейл, ты че? Он же белый!
— Да пошли вы! Я люблю стучать, — подходит он к Тео. — Правда, в основном по головам.
— Слышь, пес! Ты серьезно считаешь, что на этом можно играть? — Дейл критически смотрит на барабанную установку из мусорного бака, крышки мусорного бака и мусора для мусорного бака.
— Да, на таком играет какая-то известная группа, — Тео трет лоб. — Скажи, ты в курсе про сильные и слабые доли, ритм… эээ…
— Ооо, чувак, не грузи меня! Давай лучше, лабай, а я попробую следом!
— Дейл, ты не попадаешь в ритм, — Тео убирает звук и машет руками, чтобы «ударник» остановился.
— Че? Да не гони! Попадаю я, куда надо.
— Даже я это слышу, — кивает Серхио.
— Че? Да ты вообще захлопнись, мороженщик!
— Что ты сказал, нигга?! Серхио и Дейл кидаются навстречу друг другу, так что едва не сталкиваются лбами.
— Парни, угомонитесь! — раздраженно кричит Тео.
— Пусть эта латиноамериканская звездочка заткнется!
— Что?! — Серхио толкает Дейла к стене, и они начиает бороться, активно пыхтя и сопя.
— Да хватит! — Тео неожиданно даже для себя начинает кричать. — Хватит! — он чувствует, что теряет контроль, что уже началась истерика, но не может остановиться. Слишком многое скопилось за эти месяцы, слишком часто в голове повторялась черно-белая картинка и беззвучно визжала Джина. — Идиоты! Кретины! Тео хватает комбик и швыряет в стену — треск, хлопок, дым.
— Ненавижу! Ублюдки! Суки! Дейл и Серхио уже отпустили друг друга и только изумленно смотрят на гитариста. А Тео долбит ногами пластиковые ошметки, и в мыслях царит двухцветная тишина, и ему кажется, что он снова проламывает к чертям, к дьяволу, это до мерзости мягкое, пластилиновое лицо Рона Уиллера. Тео объясняет Дейлу всю известную теорию ритма в музыке и сам отстукивает базовые «рисунки», чтобы у «ударника» хоть что-то получилось. Тео гоняет Дейла, как скаковую лошадь, как ранего зверя, как кролика, которого сегодня пристреляет на обед — заставляет попадать в такт с гитарой. То меняет скорости, то размеры — каждый Божий день.
— Может, попробуем написать свое? — предлагает как-то Серхио.
— Да, думаю можно, — решается Тео.
— Напишем песню о том, как я отомщу за своего брата!
— Не, чувак! — качает головой Дейл. — Со всем респектом к твоему братану, но, как у нас говорят: «Все, что ты скажешь, вернётся к тебе дважды». Нельзя петь о таком!
— Мы будем петь о том, о чем здесь думают все, — смотрит на парней Тео. — Мы будем петь о Свободе.
— Да! Чуваки! — Дейл заканчивает партию и вытирает взмыленный лоб. — Вот это по-настоящему жирное дерьмо. «Почему так тихо?» Тео улыбает и смотрит на Серхио — глаза того блестят. На краю зрения безлицый Рон саркастично зажимает уши. «Пошел к черту!»
— Думаю, мы готовы выступить.
— Еу! — подкидывает палочку Дейл. — Бешеный пес, да если там будет хоть одна кавала, то она душу продаст, что постучать со мной ботиночками после такого!
— «Кава…» Что? В общем, пойду к директору. До начала концерта остается десять минут, и Серхио пропал. Тео остервенело драет зассаный писсуар, а в голове мелькают объяснения одно хуже другого. «Где?»
— Смена! — орет охранник. — Нет, Тео, ты пока оставайся, я тебя сам в зал отведу. В сортир, к ужасу, заходят скин-хеды, и, едва тюремщик идет в соседний коридор, Эд подает голос.