Овердрайв
Шрифт:
Анна наверняка отмечала мои чувства к ней, но, похоже, и сама была не против, поскольку мы стали проводить всё больше времени вместе не только по школьной работе, но уже и просто так, общаясь, пока в один прекрасный момент в маленьком закуточке её квартиры, оборудованном под фотолабораторию, под целомудренным светом проявочной лампы, не совершился наш первый, но отнюдь не последний поцелуй.
Последний год школы промелькнул, как один день, и как это обычно случается, несмотря на все клятвы верности, мы… расстались. Я уехал в столицу поступать в университет на отделение журналистики, а Анне пришлось остаться в нашем городке помогать своей семье. Бедность в очередной раз сказала свое веское слово. Меня закружила столичная жизнь, письма друг другу мы писали всё реже и реже, и в конце концов я потерял Анну из вида. А когда я приехал
Резкая телефонная трель немилосердно выдернула меня из состояния пьяного полузабытья. Чертыхнувшись, я открыл глаза и огляделся. В окно моей квартиры смотрела пронзённая рекламными огнями, мокрая от прошедшего дождя столичная ночь. На небольшой книжной этажерке в углу комнаты надрывался телефон. Несколько секунд я лежал, раздумывая, но вспомнив, что спиртного у меня в квартире уже точно не осталось, и всё равно так или иначе придется вставать, я поднялся с дивана, и спотыкаясь об пустые бутылки раскатившиеся по всей комнате, направился к телефону.
— Зигфрид, это ты? — я услышал в трубке голос своего начальника, — я тебя обыскался.
— Шеф, я же взял недельный отпуск, какого чёрта вам надо? — устало произнёс я, осматриваясь в полутьме в поисках сигарет и зажигалки.
— Я всё это понимаю дружище, — не обиделся главный редактор, — но я звоню тебе насчёт того твоего снимка с девушкой.
От его слов я снова ощутил глухую боль в груди.
— Его собираются внести в шорт-лист конкурса. Но… — голос редактора вдруг стал обеспокоенным, — я навёл справки об авторе этой фотографии, и…. Э-э, как этот снимок cмог попасть тебе в руки, Зигфрид?
— Это совершенно неважно шеф, — я, наконец, нашёл, то, что искал, зажёг сигарету, с трудом удержав телефонную трубку плечом, — да и какая вам разница?
— Не было бы разницы, я бы не звонил, — резонно отметил главный редактор, — ну хорошо, но ведь я прав, этот снимок сделан две недели назад, первого сентября, на гоночном Гросс-прейтц, в предместье Танжер-Ванзее? Так?
— Да, вы правы. Абсолютно.
— За секунду до катастрофы унесшей жизни трёх гонщиков и семнадцати зрителей?
Я промолчал, затягиваясь горьким сигаретным дымом.
— И эта девушка, Анна, она же не могла быть автором этой фотографии — растерянно произнёс редактор, — она же ведь…, — тут он запнулся.
— И, тем не менее, это так. Автор именно она. Всего хорошего шеф.
Я бросил трубку на телефонный аппарат, и подойдя к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном в пяти этажах подо мной по центральному проспекту текла освещённая электрическими огнями ночная жизнь столицы. Капли прошедшего дождя всё ещё стекали по стеклу, размывая контуры людей и автомобилей, но не могли размыть мою память. Ещё совсем недавно по этим улицам беспечно бродили и мы с Анной.
Я встретился с ней снова совершенно случайно, в одной из маленьких кафе в изобилии набросанных вокруг моего дома, там, где я предпочитал иногда ужинать после дневной беготни по своим репортёрским делам. Карьера моя шла к этому времени успешно, я устроился в один из известных столичных еженедельников, начал получать приличные деньги и обзавёлся приличной, хотя и съёмной квартирой в самом центре города. Я уже заканчивал ужин традиционной чашкой кофе и сигаретой, когда на столик рядом со мной плюхнулся потёртый рюкзачок и знакомый голос насмешливо произнёс, — 'Привет. Я Анна. Будем соседями, если не возражаешь?'. Я обернулся, не веря своим ушам, и опрокинул недопитую чашку на пол.
Говорят, что невозможно вернуться в прошлое, но со мной произошло именно такое волшебство. Я вдруг снова ощутил себя влюблённым пятнадцатилетним подростком, но сейчас передо мной сидела не нескладная девчонка, а молодая женщина, хотя и с теми же узнаваемыми чертами, в которые я впервые влюбился одиннадцать лет назад.
Уже через несколько недель я снова не мог помыслить своей жизни без её постоянного присутствия, отыскивая любые предлоги для новых встреч. Анна отвечала мне, но её взаимность была какой-то, если так можно выразиться, выжидательной. Может быть, она пережила какой-то неудачный роман ещё до нашей встречи, по крайней мере, я улавливал некие туманные намёки в её словах о прошедшем любовном разочаровании. Моё же чувство захватило меня с головой.
Как
Несмотря на свою принадлежность к прекрасной половине человечества Анна больше всего любила работать с его же механическими порождениями, ставшими по её словам не, менее прекрасными за наш век. Моменты, когда ей удавалось запечатлеть подходящий к причальной мачте огромный дирижабль или поймать в кадр, уходящий хищным силуэтом почти вертикально в небо военный истребитель, казалось, были для Анны важными в жизни до такой степени, что я даже начинал ревновать её к этим механическим чудовищам. А сколько времени мы проводили на гоночных треках в предместье Танжер-Ванзее, следя за ревущими на трассах болидами! Анна с такой страстью отдавалась своему увлечению, что сделанные ею кадры просто обязаны были стать непревзойдёнными шедеврами. Но к несчастью мощь и скорость этих металлических монстров были далеко за пределами возможностей её скромного любительского 'Кёнига'. Для такой работы подходила только профессиональная аппаратура, на которую ни у Анны, ни даже у меня не было достаточных денег. Иногда прогуливаясь по городскому центру, мы проходили возле витрин магазинов известных марок, но Анну совсем не интересовали фешенебельные бутики. Её как магнитом притягивало к единственной бронированной витрине известного на всю столицу магазина Цейсса, где горделиво поблёскивала сменными объективами мечта её жизни, надменный 'Олимпик', количество нулей на ценнике которого было способно отправить в нокаут даже средней руки бюргера.
Заканчивалось дождливое лето, приближалась дата открытия Гросс-прейтц, главных ежегодных автогонок, Анна после очередной серии неудач была вялой и неразговорчивой, а я пребывал в отчаянии. Мне так хотелось, чтобы Анна была счастлива, что я готов был ради этого на всё. Любовь слепа и эгоистична, и поэтому в один из редких погожих дней с созревшим планом действий я отправился к знакомому антиквару, чтобы сделать то, о чём я даже не мог помыслить раньше.
После смерти моей матери, в дополнение к памяти о её рассказах про благородное происхождение нашего рода, я получил в руки по завещанию единственный реальный факт подтверждающий её слова, массивный золотой браслет, по преданию передававшийся в нашей семье из поколения в поколение. Я знал про его существование, но был изрядно ошеломлён, когда увидел его в первый раз в открытом банковском сейфе, в присутствии самого директора банка и нашего городского нотариуса. По виду это было настоящее произведение искусства из витого золота с прекрасными изображениями всадников несущихся по его краям. Конечно, мне нельзя было с ним расставаться, это была овеществлённая память о моих предках, память которую я был обязан сохранять всю свою жизнь и передать дальше своим потомкам. Но, как я уже говорил, любовь слепа и абсолютно эгоистична и поэтому в тот летний вечер массивное золотое украшение, которое никогда не должно было покидать нашу семью, тяжело стукнуло о прилавок антикварного магазина.