Овраги
Шрифт:
— Да она не слышит, — Петр скинул полушубок и бросил на пол. — Глухая, как стена.
— Все равно потише давай, — велел Роман Гаврилович.
Командный тон у него как-то не получался. И Митя понимал состояние отца. Ведь он только что красную повязку на рукав цеплял, наган в кармане налаживал, к классовым боям готовился. А тут старушка уголь выгребает, девчонка под рябеньким одеяльцем дрыхнет. А сам классовый враг сидит себе в углу и мастерит радиоприемник.
— Папа, а радио
— Спроси Петра. Пусть он решает.
— Винтики-шурупчики? — Петр пренебрежительно хмыкнул. — Делов-то! Пускай с собой в лес забирает… Ритка играться будет… Отмыкай замки, Федотыч.
— У нас воров нет, — сухо отозвался Федот Федотович. — Сроду не запираемся. Что Катерину не пригласили?
— Про Катерину забудь. — Петр ухмыльнулся. — Теперича она колхозная собственность.
— Ты что, сюда зубы скалить явился? — взорвался Роман Гаврилович. — Давай серьезней.
— А что? Шутнуть нельзя?
— Нельзя. Зачитывай решение!
— А то он без решения, что ли, не видит, кто пришел? Ну ладно, ладно. Ты, Федотыч, на меня не серчай. У меня не своя воля. Я солдат великой армии труда и зачитаю тебе решение актива бедноты и правления колхоза. Слушали: о раскулачке Чугуева Фе Фе. Постановили…
Церемонию нарушил Лукьян. Усыпанный снегом, продрогший, он шмыгнул в горницу и, не снимая солдатской папахи с карманами, прислонился на корточках к печи.
— Пошто пост покинул? — зашумел Петр. — Тебе приказ даден?
— Метет дюже, — отвечал Лукьян. — …Куда годится.
— Метет ему! Делов-то! Караульный пост доверили, а ему метет.
— Тебя не касается, — крикнул Роман Гаврилович. — Лукьян Фомич, марш на крыльцо. Гражданин Чугуев, встать! Вам объявляют решение народа! Вот так. Продолжай!
— Постановили, — заторопился Петр, — Чугуева Фе Фе раскулачить как кулака, кровососа и вредного элемента, согласно 61 статьи уголовного кодекса, отобрать у него все орудия труда, и имущество, и продуктивный скот и выгнать его совместно с семейством за пределы района… Вот такие пирожки, Федотыч. Ясно?
— Ясно. Не тетешный. Сесть можно?
— Теперича можно. Садись.
Федот Федотович сел нагревать паяльник.
Пошехонов принялся ворошить горницу. Петр открыл буфет, по-хозяйски загремел посудой.
— А с тарелками у тебя не густо, Федотыч, — заметил он. — Вот у Орехова были тарелочки — и глубокие, и мелкие. — Он повертел узконосый соусник, поставил на стол. — А эта штука на што? Пьют из нее или едят?
— Погодил бы маленько, — глухо, как бы через силу проговорил Федот Федотович. — Бабка лягет, тогда бы…
— Все равно ей скоро в наркомзем. Не сегодня-завтра узнает.
— То завтра.
Петр взглянул на агента.
— Как считаете, товарищ корреспондент? Уважим старуху?
Агент молча кивнул на Романа Гавриловича.
— Уважим, — коротко бросил тот. Гнать из собственного дома покорного мужика он еще не научился.
— А ну вас всех, — Пошехонов махнул рукой. — Я до коней побег. Федотыч, где у тебя уздечки?
— В сенцах, — ответил Федот Федотович. И крикнул вдогонку: — Гляди, гнедок не лягнул бы!
— Аиньки? — Бабка не понимала, что к чему, и улыбалась приветливо то одному, то другому.
— Спать ступай! — пояснил ей Петр.
— А чайку как же?
— Не надо! — на нее замахали, загалдели. — Не требуется! Ступай, спи!
Бабка помолилась. Макун подсадил ее на печь.
— Как она у вас? — спросил Роман Гаврилович. — Доедет?
— Валенки не отымете, доедет, — отвечал Федот Федотович. — Ноги у нее плохо ходят, а так-то она крепкая старуха.
— Что на ней, скидать не станем, — объяснил Роман Гаврилович. — Митька, садись. Записывай. Петр, давай папку.
— Чего ее давать? Она вся исписана. И корки, и нутро.
— Что значит исписана? Давай, Митька, действуй.
— А что делать? — Митя развел руками. — Бумаги-то нет.
— Не на чем опись писать, — уточнил Макун. — Ничего не поделаешь.
Роман Гаврилович переглянулся с агентом и спросил:
— Так что же ты предлагаешь? Отменить раскулачку?
— Зачем отменять? — Макун испугался. — Я говорю, бумаги, мол, нету. А раскулачку я не поминал вовсе.
— Рита! — позвал Федот Федотович.
— Нашто ребенка будить, — взволновался Макун. — Пущай спит…
Но девчонка в сером исподнике уже стояла перед отцом, готовая исполнить, что будет велено. Была она босая, с твердой косичкой, заплетенной на ночь.
— Подай чистую тетрадку, — сказал ей Федот Федотович.
— В клетку или в линейку, тятенька?
— Все одно. Вот тому кавалеру подай, — он указал шилом на Митю.
Рита побежала в холодную половину.
И тут же пришла пушистая от инея жена Чугуева Женя. Увидела чужих, красные повязки на рукавах, раскиданное белье и остолбенела.
— Дверь прикрой, — сказал Федот Федотович. — Не лето.
Она захлопнула дверь, не обращая внимания на гостей, задрала юбку, опустила подвязки, спросила беспомощно:
— Где мама?
— Ходи на цыпочках, — сострил Петр. — Спит твоя мама.