Овраги
Шрифт:
Встречи с Кузьмичом происходили в старой водяной мельнице, недалеко от поселка «Восьмое Марта». Ожидая Макуна, Кузьмич не терял время даром: лазил со щипцами на стропила, дергал ржавые гвозди.
На этот раз точного, как часы, Кузьмича на месте не было. Стоять и ждать на плотине было опасно. Макун немного подумал и направился в поселок. Дома, в котором обитал Кузьмич, он не знал, а улица, как на грех, была безлюдна. Спросить не у кого. Держась ближе к заборам, Макун опасливо продвигался вперед со свертком под мышкой, проклиная Кузьмича и Петра и свою бестолковую бродячую жизнь.
Через
Макун припал к палисаду. Ему показалось, что участковый окликнул его. Сунув сверток за пазуху, он быстро зашагал обратно. «Засвистит — остановлюсь, — решил он. — Не засвистит — запрусь дома. И никогда больше моей ноги здесь не будет». Но, как только раздался короткий свисток, Макун сразу позабыл свое решение. Вместо того чтобы остановиться, он припустился вскачь и затаился в ветхом нутре мельницы. Свистели ему или нет, разобрать не мог. В ушах громко, как церковный колокол, отдавался стук сердца. Вроде, кажется, свистнули. Он пробежал по оголенному прогону в глубь строения, поскользнулся, упал. Сверток вывалился и кокнулся о камень.
Отдышавшись, Макун осторожно выглянул на свет божий. Вокруг было тихо. Падал снежок. Он бегом пустился в Сядемку, прибыл благополучно и сразу отправился к Петру. Из всех печатных изданий Петр признавал только газету «Правда». И все стены его тесноватого жилища от потолка до пола были оклеены газетными листами. Заголовок «Правда» чернел как попало — и боком, и вверх ногами, но, несмотря на это солнечное слово, горница с маленькими оконцами выглядела неприветливо.
Мосластая, беленая, как печка, часто битая супруга Петра Фрося встретила гостя невесело.
— Где хозяин? — спросил Макун с порога.
— Кто его знает, — отвечала она. — Он мне не долаживает, куда отлучается.
Макун попросил ножницы, распаковал сверток. Внутри лежала разбитая статуэтка. Головка, кувшин и часть руки, державшей кувшин на плече, отломались от нагой фигурки. Отломался и мизинец другой руки. И в то время, когда Макун и Фрося искали в тряпочной обертке крошечный мизинчик, явился Емельян.
Разговоры об исчезнувшей захоронке Вавкиных ходили по деревне, и неудивительно, что, увидев грациозную фарфоровую фигурку, бдительный секретарь комячейки мигом смекнул, что напал на важный след.
И он спросил просто:
— Чья куколка?
— Ничего не знаю, — заробела Фрося, — Макун принес, батюшка.
— Петр дал, — уточнил Макун.
— Просто так? — наивно удивился Емельян. — Подарил?
— Подарил! — Макуна рассмешила нелепая постановка вопроса. — Выменял я у него. Вишь ты. Выменял, а она разбилась. Пальчик найду, склею. Будет как живая.
— А на что она тебе?
— Да так. Гудливой бабы не нажил, хоть с куколкой поживу.
— И много ты за нее отвалил?
— Да так… Дал, что под руку попалось, — Макун попытался свернуть опасный разговор. — Вот, чайник дал.
— Этот? — Емельян потянулся к чайнику. — И на такое дерьмо Петька такую кралю променял?
— Почему дерьмо? —
— Обожди, Фрося, не серчай… Ты слышала, что Макун говорит?..
— Ничего не знаю! Чайник мамашин, а эту куколку Макун принес. Я ее сроду не видала.
— Чего людям мозги крутишь! — возмутился Макун. — Первый раз она куколку видит. А в тряпку кто ее зашивал? Петр?
— Почем я знаю. Сам принес, а на людей кидаешься.
— Ах ты, зараза ты худая! Я столько раз ваши посылки Кузьмичу таскал, а ты ничего не знаешь?
— Ничего не знаю.
— Ладно, — сказал Емельян. — Узнаем у Петра. Ему небось известно, чья краля и откуда она взялась.
— Ему, может, известно, — проговорил Макун, — да его-то дожидать недосуг.
— Найдем. У Романа Гавриловича. На правлении. Пошли.
Емельян аккуратно завернул статуэтку и пошел к выходу.
— Обожди! — начал было Макун, глядя на хлопнувшую дверь. — Что будем делать-то? — спросил он у Фроси растерянно.
— Теперича пропадать будем, — отвечала она, глядя на него, как на покойника. — И ты пропадешь, батюшка, и мы пропадем.
Когда Емельян вернулся на правление, Петр произносил очередную речь. Емельян, положив на стол замотанную в тряпку статуэтку, стал слушать. Вслед за ним прибежал запыхавшийся Макун.
— Разве так раскулачивают, — говорил Петр. — Вот Фонарев явился, не даст соврать. Ты, Емельян, при Шевырдяеве в комсоде был? Расскажи-ка товарищу Платонову, как мы тогда раскулачивали. Тут Роман Гаврилович какие-то поминки развел, а мы тогда железной метлой вредную контру выметали. Небось помнишь, как особый уполномоченный из ГПУ приезжал? Ночью уполномоченный прибыл, наган на стол, а у нас уже список кулаков готов. Шесть дворов на высылку. Кого с семьями, кого одного. Список составлен комсодом, утвержден сельсоветом, все честь по чести. Только у нас шесть, а согласно инструкции окружкома надо восемь. Моментально собрали комиссию и совместно добавили двух, у кого дома под железом. Опомниться не дали. Проснулись кулачки, а под окнами милиция с винтовками. А с описью разве так копались, как у Чугуева? Хозяев в сарай замкнули… Это что это у тебя, Емельян?
— Ничего-ничего, — сказал Емельян спокойно, — табачком разжился. Продолжай.
— Хозяев, значит, в сарай замкнули. Переписали барахлишко, дали подписать опись, посадили их на подводы и под конвоем отправили к белым медведям. Вот как мы первый поток раскулачивали. А нынче что? Сидим, лясы точим, а Кабанов мешки по родне развозит… Предлагаю голосовать…
Против были Суворова и Пошехонов. Воздержался Шишов. За раскулачку проголосовало большинство: Алехин, Фонарев и председатель Платонов.
— Генеральная линия победила… — сказал Петр. — Ты же, Емельян, не курящий. Чего у тебя там?
— Ох и липучий ты мужик, Петька! Спасу нет. На, гляди. — Емельян, не спеша, развернул тряпку и поставил на стол статуэтку. По ребрышку круглого подножия, на котором, как рафинад, белело стройное девичье тело, тянулась нерусская надпись «Innocence».
Емельян приладил фарфоровую головку и спросил:
— Признаешь?
Не разгибая спины, Петр начал медленно, словно тяжело груженный, подниматься.