Овсянка
Шрифт:
При воспоминании о крошечной перепачканной ладошке к горлу опять подкатило. Изрыгнув поток желчи, Антон с отвращением вытер рот и обессилено привалился к дереву.
На обратном пути он изрядно поплутал по лесопарку, уткнулся в конце концов в МКАД и долго выбирался с каких-то окраин, где метро и не предвиделось, а автобусы ходили редко и по странным, извилистым маршрутам. До своей станции пришлось добираться с двумя пересадками, и Антон выбрался из метро только в сумерках, – совершенно озверев от давки, но успев принять решение.
Дашка
– Принес что-нибудь вкусненькое? – спросила она, заметив краем глаза заглянувшего в ванную Антона.
– Вылезай. Надо поговорить, – сухо сказал Антон и ушел на кухню. Включил чайник и присел у стола, обхватив руками затылок. В голове было пусто. О чем спрашивать? Как заставить ее сказать правду? Что вообще с ним творится, не бредит ли он? Он не знал.
Дашка пришла через десять минут. Вода с мокрых прядей стекала на ключицы, халатик то и дело распахивался. Антон привычно залюбовался ею; потом вдруг заметил – покрасневший нос, прыщик на лбу, выступающий живот… Он отвел глаза и побарабанил пальцами по столу.
– Ну? – подстегнула она.
Антон закурил. Мыслей по-прежнему не было. Антон глубоко затянулся, выпустил дым, и, как в омут головой, выпалил:
– Чем ты кормишь своих лошадок, Даша?
– Овсом… – затянула Дашка, хлопая ресницами, – сеном, кашей из…
– Ладно, – оборвал ее Антон и злобно растоптал в пепельнице окурок. – Ладно, – повторил он. – Эту сказку мы уже слышали. Почему Конан покончил с собой?
Дашка округлила глаза.
– Какой Конан?
– Не притворяйся! Он повесился после того, как ты его, мать твою, покатала!
– Да откуда я знаю твоего Конана! Слабак какой-то…
– Вы вылавливаете провинциалов…
– Да нам пофиг, – неожиданно усмехнулась Дашка, и лицо ее стало взрослым и грубым. – Вчера вон один попался… Москвич, блин… Гоа то, Гоа се… Ну и валил бы на свое Гоа! Урррод! – с ненавистью выплюнула она.
Антона передернуло.
– Я не знаю, как это у вас выходит, что вы с этими клячами сделали… – начал он, но Дашка не дала ему договорить.
– А я могу сказать! – выкрикнула она, накручивая себя. – Сказать? Сказать, да?
Антон вспомнил затуманенные глаза Дашки, выходящей из конюшни, и его затошнило.
– Не надо, – ответил он. – Не надо ничего говорить. Собирай вещи…
Антон встал и отвернулся к окну. Прижался к холодному стеклу лбом. Подумал: хоть бы она не захотела уходить. Объяснила бы, что происходит. Тогда они смогут вместе придумать, что делать дальше. Ладно, не надо хотеть слишком многого. Но если бы она – оправдалась, соврала, хотя бы заплакала…
– Ты еще пожалеешь… – прошипела Дашка и принялась бросать в сумку свои пожитки.
Они полукругом стояли под его окном – Дашка и ее подруги, верхом на своих полумертвых конях с белесыми глазами. Антон, лежа в кровати, смотрел в потолок и потел от ужаса; сбитая в жгут простыня врезалась в спину, но он не смел пошевелиться. Это был морок, тяжелый ночной морок, и все было часть его: и неудобная постель,
Под окном ударило об асфальт копыто.
– Да стой ты, пылесос! – прикрикнула одна из девочек.
Антона будто ошпарило. То, чего походя лишили Конана, без чего он не смог жить, – пыль? То, что Антон хранит глубоко в душе, пряча от себя самого, рискуя столкнуться с детским кошмаром, – прах?
Антон встал. Его понесло к дверям, вон из квартиры; он застонал от напряжения, вцепился побелевшими пальцами в косяк. Медленно, шаркая, как старик, вернулся в комнату, упал на колени перед шкафом.
Сверток был на месте. Слава Богу, он был на месте, Дашка не добралась до него, или не догадалась перепрятать. Антон злобно отшвырнул в сторону заявление, развернул промаслившуюся старую рубашку, разодрал, срывая ногти, коробку с патронами. «ТТ» лег в руку увесисто и надежно.
Он распахнул окно – девочки снова захихикали. «Прыгай!» – крикнула одна – Дашка? Антон попытался прицелиться, но руки ходили ходуном, и тогда он просто начал стрелять – на удачу, как повезет, пока одна из них не упала с лошади – Дашка? Она свалилась, как подрубленная, не издав ни звука, – или Антон просто оглох от выстрелов. Остальные резко развернулись, размахивая стеками, кони тяжеловесным галопом понесли их прочь, а та осталась лежать – Дашка? Антон хотел, чтобы это была Дашка. Антон готов был разрыдаться от одной только мысли, что это могла быть она…
Он понимал, что они вернутся. И понимал, что даже если на этот раз его не поймают, еще раз выстрелить не сможет. Антон поднес пистолет к виску и тут же отдернул, сообразив: не поможет. Наоборот… Он вдруг почувствовал острую благодарность Конану: если б тот не явился на кухню поговорить с Дашкой, Антон бы уже вышиб себе мозги – и оказался полностью в ее власти.
За окном взвыла сирена. Антон аккуратно положил «ТТ» на стол и попытался представить себе тюремную камеру. В голову лезло что-то в духе графа Монте-Кристо: темнота, грубый камень, крошечное окошко под самым потолком… не остров, конечно, но двор, обнесенный высоченной стеной. Огромные, крепкие ворота, за которые никого просто так не пускают. У которых дежурят вооруженные люди, которые ни за что не пропустят сомнительных девиц верхом на дряхлых лошадях. Осененный, Антон вскочил и бросился к телефону.
– Я человека убил, – сказал он в трубку. – Или ранил. Но скорее всего убил.
Он продиктовал адрес, присел на краешек кровати и стал ждать.
У дознавателя были толстые седые усы и постоянно суженные, будто от яркого света, зрачки, окруженные почти бесцветной радужкой. Но сейчас его глаза потемнели, а усы обвисли, будто мокрые. Антон все глубже втягивал голову в плечи, уже предчувствуя новый, непредсказуемый кошмар. Дознаватель нависал над ним, как бетонная плита, и рассматривал с брезгливым любопытством.