Озабоченный
Шрифт:
– Дай попить, во рту что-то пересохло. – Попросила Катришка взволновано. – Рассказываю, и всё больше и больше подробностей всплывает, страшнее и страшнее. Как позабыть могла?
На кухне налил минералки, принёс. Внутри царило ледяное спокойствие, словно холод тревоги в клубок заморозился.
– Хорошо, мягонько, - Катришка похвалила воду и продолжила. – Стою я, значит, столбом, а стерва спрашивает… а знаешь, я только сейчас поняла. Представь, перемена, малолетки носятся как угорелые, орут, а мы словно одни на льдине – вокруг будто и нет никого. Как такое возможно?
– После объясню, продолжай, - отмахнулся я, зная, что это и есть отвод глаз, любимая ведьмовская фишка.
–
Моё ледяное терпение было безгранично, сестру я больше подгонять не хотел. Внимал, пока ни о чём не думая. Только обернулся на открывшуюся дверь и, поймав мамин взгляд, которая что-то хотела нам с Катришкой сообщить, сказал жёстко.
– Мама, выйди и не заходи без приглашения. Нас ни для кого нет, кто бы ни звонил. В квартиру никого не пускай. – Мама замерла на секунду и рассеяно кивнула. Катришка удивлённо глянула на меня, на маму, произнесла «А…» и я вынужден был её подогнать.
– Ты хочешь мне всё рассказать подробно, не отвлекаясь, ну, пожалуйста.
Сестра сглотнула и резко оживилась.
– Деловая вся, приказывать мне вздумала! Но, если честно, тогда у меня сердце в пятки ушло. Признавайся, говорит, откуда знания и силу получила. А я вообще, о чём речь не понимаю! Но отвечать что-то надо. Так и подмывает, рот будто водой наполняется, не удержишь. Я затараторила, что рядом стояла, что это ты её гипнотизировал, не виновата я вся напрочь! А она засмеялась, сука. Гипноз тот ерунда, утверждает, порча на мне… на ней, то есть, очень качественная лежит и есть огромное подозрение, что я – не я, а какая-то Лада. Приказывает, заставляет меня внимательно вспомнить и фотографию показывает. Спрашивает, видела ли я ту женщину. Я ни жива, ни мертва вглядываюсь, стараюсь. Нет, мотаю башкой, а сама думаю, сейчас прибьёт. А имя Елизавета, слышала ли? – уточняет. Я снова не в понятках и начинаю о всех знакомых Лизах ей чесать. Дура меня прерывает. Спрашивает другое, ещё более странное. Что я, типа, знаю о подснежниках в декабре. Я к пересказу Двенадцати месяцев приступаю. Нет, уточняет, здесь, в городе, этой зимой. Я рот открыла, а поведать-то ничего не могу, как собака Павлова. Молчу, соответственно. Верка подождала и повелела, наконец, челюсть поднять. Заткнись, мол, дай подумать. Я заткнулась. Она глаза свои наглые прикрыла и ко мне наклоняется…
– Я тогда всерьёз испугалась, что укусит. И не сбежать – как деревянная стала. Но Верка носом волос моих коснулась, и воздух втянула, точно собака принюхивается. Из стороны в сторону головой поводила и распахнула, наконец, зенки. Была она в тебе, была – заявила с недоумением, как бы между прочим, - но пропала… ладно. А после уже ко мне обратилась. Свободна, Катя, иди, учись. Ты забудешь меня и никогда нашей встречи не вспомнишь. Волею Земли-Матери да будет так! Произнесла важно так, торжественно, как заклинание на самом деле, и пошла, на меня больше внимания не обращая. Да! Твоя класснуха бывшая как раз рядом проходила, и Верка вроде бы в её сторону носом повела, принюхиваясь. Ищейка хренова… ха, фамильно вышло! А я шаг сделала и… всё, будто ничего не было! Я, конечно, успела подумать о Надьке, почему она о сеструхе молчала, о тебе вспомнила, зарубку ставя, чтобы тебе позвонить и рассказать непременно, но… шагнула и забыла. В точности как Верка наколдовала, стерва рыжая…
– За ней пошла? – уточнил я.
– Я? Да забыла сразу же, я же говорю…
– Верка за Любовью Михайловной пошла?
– А! Да я как-то… - Катришка нахмурилась, вспоминая. – Сначала да, а потом звонок прозвенел и она, по-моему, передумала. Да, точно, развернулась. Но погоди, не перебивай, ещё не всё рассказала!
–
– Вот! Сейчас смешно, а на уроке мне было не до смеха. Как услышу «с красной строки…» и всё, поплыла. Или ещё что-нибудь о красном, а этого цвета, оказывается, полно в речи, не замечал? Хорошо, что я кончаю почти без судорог, без крика, стон еле-еле сдерживала, но на меня всё равно коситься начали. Екатерина Петровна подняла меня, наконец, спросила, почему я стону, почему такая красная… дальше сам понимаешь. Еле устояла. Перед глазами темно, в голове кайф шумит, стыдно до одури и приятно до потери сознания…
– Плохо мне, еле проговорила я, заболела, мол. А все ржут, как кони, и, слава богу, о слове «красный» не догадались, а то понеслось бы. Достали бы придурки своими выкриками, содержащими корень «красный», пока меня в медпункт не определили бы. Слава богу, Екатерина Петровна поверила, отпустила меня. Или не поверила, а чтобы класс успокоить мягко выгнала, но иду я и рюкзачком зад себе прикрываю: чувствую – мокрый весь, будто обоссалась. Может, кстати, на самом деле, у меня бывает немножко при этом…
– А мне почему не рассказала?
– Клянусь, хотела! Да представляешь, до дома дохожу и точно как воспоминания о встрече с Веркой-падлой, из головы всё вылетает! Когда подмывалась от стыда сгорала, думала реально на уроке описалась! Когда Надька звонила, трубку брать не хотела, думала, оборжёт меня по-дружески, как она умеет, будто бы сочувствуя, охая и ахая; но она, наоборот, поинтересовалась, не заболела ли я на самом деле. Я аж расплылась, не ожидая от неё такого искреннего сочувствия без подколов. Потом слух до Мишки дошёл и мы с ним поссорились… до сих пор. Обиделся, что от него свою болезнь скрыла, что он, мол, для меня на поверку оказывается не главный, не тот, кому в первую очередь звонят… дурак он. Скорая помощь, что ли?
– Вот, теперь всё рассказала. И знаешь, легко так стало. Сидела история во мне, оказывается, грузом… это же ты её открыл, правда?
– Я, Катришка, и хватит, не вспоминай больше о ней, не думай о ведьмах всяких и о моих способностях никому никогда ни гу-гу, ну, пожалуйста.
Учёба, разумеется, полетела к чертям собачьим. Позвонил Лене, убедился, что всё хорошо; Люба о встрече с незнакомыми барышнями не помнила, но я и не рассчитывал на положительный ответ, поэтому попросился к ней домой.
– Ой, Петь, только не сегодня! Единственный выходной за месяц – я перед ЕГЭ вас, обормотов, натаскиваю – в кои-то веки с подружками собрались, отдыхаем… - в динамике чётко слышалась музыка, звон посуды и громкий женский смех.
– Бросай всё и лети домой, оттуда отзвонишься. Я жду. – Приказал я, на ходу вспоминая, что не обновлял установки уже… больше двух месяцев! Какого же было моё удивление, когда она, желая возразить, вдруг на первом же звуке заткнулась и через силу, борясь с собой, недовольно выдавила:
– Что делать с Борей, он у меня дома сидит, ждёт звонка, чтобы забрать из ресторана…
– Пусть привезёт и гони под любым предлогом, - сказал, не сбавляя тона. Но потом смягчился. – Захоти нашей встречи, ну, пожалуйста.
– Я всё сделаю, Петенька, - ответила уже довольным тоном. – Я по тебе соскучилась.
Нажал отбой и принялся ждать. А чтобы отвлечься от тревожных мыслей, стал вспоминать наше последнее свидание, которое вышло необычным. От предыдущих встреч оно отличалось тем, что Люба впервые явилась ко мне сама, и в общении с ней я не использовал ни грамма принуждения - ни прямого, ни опосредованного через внушённые желания, - к тому же новый сексуальный опыт получил.