Озборн
Шрифт:
Основным же принципом всех наших проделок стало: “Никаких следов!”, ибо малейшая зацепка, которая могла указать на нас, позволила бы местному деканату мгновенно принять меры, и, скажем, вышвырнуть меня на улицу. Где со мной вполне мог произойти какой-нибудь несчастный случай.
Честно говоря, меня до сих пор бесит, что отец отправил сына в другую страну, так и не разобравшись в нюансах. Хотя его оправдывает жуткий цейтнот, в котором он вынужден был принимать это решение.
Не то, чтобы меня не подозревали во всех этих мелких пакостях. Нет, многие открыто обвиняли сына Нормана Озборна во всех смертных грехах,
Короче, как я и говорил, все стало несколько веселей.
К пятому году, студенты Университета уже опасались со мной связываться. Зато преподаватели не гнушались валить на семинарах, практиках и экзаменах со страшной силой. Вот там действительно приходилось выкладываться изо всех сил. К счастью, потрясающая память Гарри, натренированная мною на многочисленных занятиях с энергией Ци, да и сама эта энергия, которую приходилось частенько использовать, дабы стимулировать мозг, знатно помогали не скатиться в аутсайдеры по успеваемости. Зато материал мною усваивался, если не на сто, то уж на 80-90 процентов - точно!
Шестой, (он же последний), год обучения в Латверийском Университете стал, должно быть, сложнейшим из всех. Ибо к концу пятого, свою учебу в местном колледже закончил Мэтт Мердок. Удерживать его подле себя, только потому, что мне будет одиноко, я счел излишним, и будущий Сорвиголова, не без удовольствия, покинул Латверию, и начал готовиться к поступлению в Гарвардскую юридическую школу. Впоследствии, он туда поступит, и мы с ним не сможем видеться (почти не сможем, редкие встречи пару раз в год - не в счет) долгих шесть лет.
Отсутствие лучшего друга и партнера по проказам, сделало меня намного более уязвимым. Я не мог критически оценивать уровень безопасности пакости, из-за чего частенько оказывался на волоске от раскрытия. К тому же, выяснилось, что Мэтт играл роль некоего тормоза, который рубил на корню все мои идеи, которые могли хоть теоретически нанести серьезный вред местным хулиганам. Теперь же этого тормоза не было, и, в конце концов, случилось то, что рано или поздно должно было случиться: после очередной моей выходки пострадал какой-то выпускник, и меня вызвали к ректору. Несколько успокаивало, что следов я, кажется, не оставил, но… знаете, как это бывает? Идти на ковер к начальству всегда неприятно. Особенно, когда знаешь, что виноват. Но не знаешь, знает ли об этом начальство, или только подозревает.
Кабинет ректора встретил меня ярким солнечным светом, бьющим из огромного, во всю южную стену, окна. Прозрачные занавески почти не задерживали теплые лучи, и отполированная поверхность громадного стола из дорогущего красного дерева мягко поблескивала в местах, не скрытых кипами бумаг, и различных сувениров, которыми ректор, судя по всему, очень дорожил. Были тут и старинные часы, покрытые мягкой позолотой, массивный портсигар, искусно выполненный хронометр, на бархатной подставке. Специальный, дорогой набор ручек, сделанных из серебра, и еще несколько старинных письменных принадлежностей. Все это смотрелось очень органично даже в комплекте с суперсовременным тонким дисплеем
На стенах висели портреты видных ученых, в углу - шкаф, все из того же красного дерева. На полу лежали разноцветные ковры, уже слегка сбитые ногами множества посетителей. С верху, прямо над столом ректора, спускалась большая хрустальная люстра.
Все убранство кабинета кричало о невыразимой роскоши, которую вряд ли могла себе позволить Латверия.
Сам ректор - уже немолодой (под шестьдесят) лысеющий мужчина, с небольшой седой бородкой под нижней губой, спокойно сидел в мягком кожаном кресле и задумчиво барабанил кончиками пальцев по краешку стола. Я уже не раз бывал в этом кабинете, поэтому узнал взгляд, направленный на меня сквозь призму небольших, изящных круглых очков в черепаховой оправе. Глава Латверийского Университета был чем-то очень недоволен.
Мое короткое приветствие осталось без ответа. Ректор продолжал смотреть на меня - неприязненно, но не агрессивно. Как всегда.
И только сейчас я заметил еще одного человека, находящегося в кабинете. Высокий брюнет, лет, должно быть, сорока. Сложен, словно античный бог, одет, как светский джентльмен - смокинг, брюки, ботинки - даже по виду, на один его наряд можно было бы купить половину Латверии. От него пахло мягким одеколоном, едва заметно - дорогим алкоголем и легкой заинтересованностью.
Я чуть вопросительно приподнял бровь. Ректор молчал.
– Добрый вечер, мистер Озборн, - заговорил брюнет.
– Полагаю, вы не знаете, кто перед вами? И понятия не имеете о причинах вызова в сей кабинет.
Несколько секунд я разглядывал мужчину: просто чтобы немного поиграть у него на нервах, и оценить реакцию. Тот смотрел спокойно, с легкой насмешкой в уголках глаз и с безукоризненным вежливым добродушием, написанным на лице.
– О вашей личностью, могу только догадываться, - я позволил себе быструю улыбку.
– Не поделитесь догадками?
– Не думаю, что делиться догадками в моем положении - мудрый ход. Предпочту узнать все наверняка.
– Что ж… позвольте представиться, - по прежнему игнорируя ректора, мужчина в несколько шагов преодолел расстояние между нами, и протянул мне руку в приветствии.
– Виктор фон Дум. Очень приятно.
– Взаимно, - я пожал протянутую ладонь. Она оказалась неожиданно жесткой, хотя само рукопожатие было очень мягким.
– Я поражен вашими успехами, мистер Озборн, - фон Дум продолжал улыбаться, и меня это несколько раздражало.
– Ваши преподаватели говорят, что вы, возможно, один из лучших студентов Латверийского Университета. Должен вам сказать, я горжусь всеми выпускниками этого учебного заведения, но вы… вы, вероятно, будете особенным.
– Благодарю вас, - у меня тоскливо засосало под ложечкой - в прошлый раз, когда мне залили столько меда в уши, пришлось провести шесть месяцев на острове, заполненном змеями.
Он продолжал улыбаться. Я делал то же самое, только не так естественно. Далеко не так естественно.
Так и стояли друг напротив друга. Виктор словно ожидал, что я ему что-то скажу, однако я молчал, как партизан.
– Господин Харпер, - обратился к ректору фон Дум, когда пауза стала совсем уж неприличной.
– Прошу прощения, но не могли бы вы дать мне поговорить с мистером Озборном наедине?