Ожерелье королевы
Шрифт:
— Да ведь у нас есть его номер и литера бюро.
— Да, и я не спорю, что вы можете потом приказать дать ему сколько угодно плетей; но если в ожидании этого вы не приедете сегодня ночью в Версаль, что тогда скажут, великий Боже!
Старшая из дам задумалась.
— Это правда, — сказала она.
В это время офицер уже откланивался, собираясь уходить.
— Сударь, сударь, — сказала по-немецки Андре, — еще одно слово, только одно слово…
— К вашим услугам, сударыня, — отвечал офицер, видимо недовольный, но с прежней изысканной
— Сударь, — продолжала Андре, — вы не можете отказать нам еще в одной любезности после стольких услуг.
— Я слушаю.
— Мы должны признаться вам, что боимся этого кучера: когда вы договаривались, он показался нам таким злым.
— Вы напрасно беспокоитесь, — сказал офицер, — я знаю его номер, 107, и литеру бюро, Z. Если он причинит вам какую-нибудь неприятность, обратитесь ко мне.
— К вам! — забывшись, воскликнула Андре по-французски. — Как мы обратимся к вам?! Мы даже не знаем вашего имени!
Молодой человек отступил на шаг назад.
— Вы говорите по-французски, — с изумлением сказал он, — и заставляете меня целые полчаса коверкать немецкий язык! О, право, сударыня, это очень нехорошо.
— Простите, сударь, — сказала по-французски другая дама, храбро придя на помощь своей смутившейся спутнице. — Вы видите, что хотя мы, может быть, и не иностранки, но все же заблудились в Париже и теперь попали в непривычный для нас фиакр. Вы светский человек и понимаете, что мы находимся в совершенно необычных для нас условиях. Помочь нам только наполовину — значило бы не помочь совсем. Вы проявили подлинную сдержанность и скромность. У нас сложилось о вас хорошее мнение. Не заставляйте менять его. Не судите о нас дурно, и если вы можете оказать нам услугу, не стесняйтесь сделать это. Или позвольте нам поблагодарить вас и искать поддержки у другого.
— Сударыня, — отвечал офицер, пораженный благородным и полным очарования тоном незнакомки, — располагайте мною
— В таком случае, сударь, сделайте одолжение — садитесь с нами.
— В фиакр?
— И проводите нас.
— До Версаля?
— Да, сударь.
Офицер без всяких возражений сел в фиакр на переднее место и крикнул кучеру:
— Трогай!
Дверцы захлопнулись, пассажиры братски разделили между собой меха и шубы, и кучер, миновав улицу Сен-Тома-дю-Лувр, пересек площадь Карусель и покатил по набережным.
Офицер откинулся в угол против старшей из дам, предварительно сняв редингот и тщательно покрыв им ее колени.
Все трое хранили глубокое молчание.
Кучер, потому ли, что хотел честно заработать плату, или потому, что присутствие офицера, внушая ему почтительный страх, удерживало его от поползновения проявить недобросовестность, не переставал погонять своих несчастных кляч по скользкой мостовой набережных и дороги Конферанс.
Между тем от дыхания трех путешественников внутри фиакра постепенно стало теплее. Тонкий аромат духов носился в воздухе и пробуждал
«Эти женщины, вероятно, засиделись где-нибудь в гостях, — думал он, — и теперь возвращаются в Версаль немного испуганные и слегка сконфуженные. Но если это дамы из общества, — продолжал размышлять офицер, — то почему они ехали в кабриолете, да еще сами правили?
О, на это легко ответить. Кабриолет был слишком тесен для трех лиц, и две дамы не захотят стеснять себя, посадив между собой лакея. Но ни у той, ни у другой совершенно не оказалось денег!»
Это обстоятельство, говорившее не в пользу спутниц, заслуживало новых раздумий.
«Наверно, кошелек был у лакея. Кабриолет, теперь, вероятно, разбитый на куски, был очень элегантен, а лошадь… если я знаю толк в лошадях, стоит полтораста луидоров.
Только богатые женщины могут бросить без сожаления такой кабриолет и такую лошадь. Поэтому отсутствие денег ни о чем не говорит. Да, но эта причуда говорить на иностранном языке, будучи француженкой?
Ну что же, это только свидетельство прекрасного воспитания. Авантюристкам не свойственно говорить по-немецки как природные немки, а по-французски — как парижанки.
Кроме того, обе женщины отличаются, по-видимому, врожденной изысканностью манер.
Мольбы более молодой женщины были очень трогательны. Обращение старшей отличалось благородством и повелительностью.
Да и помимо того, — продолжал размышлять молодой человек, помещая свою шпагу таким образом, чтобы она не беспокоила его соседок, — можно подумать, что военному человеку грозит какая-нибудь опасность из-за того, что он проведет два часа в фиакре вместе с двумя красивыми женщинами. Красивыми и скромными, — продолжал он, — так как они молчат и ждут, чтобы разговор начал я».
Без сомнения, обе молодые женщины, со своей стороны, также пытались составить себе мнение о молодом офицере. И в тот момент, когда он дошел до последнего пункта своих размышлений, старшая из дам обратилась к своей спутнице.
— Право, мой друг, — сказала она по-английски, — кучер везет нас, как покойников; мы никогда не доедем до Версаля. Держу пари, что нашему бедному спутнику скучно до смерти.
— Да ведь и разговор наш, — улыбаясь, отвечала более молодая, — не блещет занимательностью.
— Не находите ли вы, что он производит впечатление очень порядочного человека?
— Да, я того же мнения, мадам.
— Вы заметили, что он в морской форме?
— Я не особенно хорошо разбираюсь в формах.
— Да, он, как я сказала вам, — в форме морского офицера, а все моряки из хороших фамилий, к тому же форма ему очень идет и он очень красив, не правда ли?
Молодая женщина собиралась отвечать и, вероятно, распространилась бы дальше на эту тему, если бы офицер не остановил ее жестом.