Озорство
Шрифт:
Готовый прийти в ярость.
Готовый обидеться.
Готовый потерпеть неудачу.
Именно это и нужно было Глухому.
Ночью, когда температура снова стала опускаться, двое мальчишек играли под фонарным столбом на углу улиц Мейсон и Шестой. Одному из них было одиннадцать лет, другому — двенадцать. Дурачились, озорничали в эту холодную весеннюю ночь. Мальчишки они и есть мальчишки. У них были пистолеты, пластмассовые струйные пистолеты с баллончиками емкостью два галлона. При нажатии на курок они выстреливали струю воды метров на пятнадцать. Мальчишки бегали вокруг столба, стреляли друг в друга водой, из их ртов вырывались
И случилось так, что в это время по улице проходил мужчина. Его руки были засунуты глубоко в карманы, он шел, глядя себе под ноги. Он не обратил ни малейшего внимания ни на мальчишек, ни на их игры. У него были свои проблемы. Он заметил шалунов только тогда, когда несколько капель воды попали на рукав его куртки. Мужчина обернулся, его лицо было перекошено от злости.
— Ах, вы проклятые... — начал он, и в этот момент струя воды ударила ему в лицо. — Вы, дерьмо поганое! — снова обернувшись, в ярости прорычал он и выхватил пистолет из кармана куртки.
Пистолет этот был не пластмассовый, а стальной. Настоящий автоматический «кольт» 45-го калибра. Он выстрелил три раза. Одиннадцатилетний мальчишка был убит наповал, а двенадцатилетний ранен в левое легкое.
Мужчина скрылся в ночи, а раненый мальчик корчился от боли на тротуаре, ловил воздух открытым ртом, кашлял кровью и, обливаясь слезами, звал маму.
Там вдалеке, на Спите, сверкали молнии, и старуха, сидевшая на заднем сиденье автомобиля, всхлипывала при каждой вспышке. В городе же небо не озарялось молниями, но старуха все равно хныкала и хныкала. Она сидела на заднем сиденье машины у окна справа, раскачивалась взад и вперед, причитала, словно вдова на ирландских поминках, но причитания ее были еле слышными, как будто у нее не было сил закричать от страха во весь голос. Он отвел взгляд от дороги и посмотрел на нее, поникшую и хнычущую, в зеркало заднего вида.
— Вам нечего тревожиться, — сказал он ей. — Никто не собирается обижать вас. Это для вашего же блага.
Старуха промолчала. Она неумолчно всхлипывала и раскачивалась, раскачивалась.
— Я это делаю из любви к вам, — продолжал он.
В ответ послышались всхлипывания.
— Вот почему я это делаю. А вам лучше уйти, подождать, посмотреть.
«Будь я проклят», подумал он, «если смогу что-нибудь втолковать ей. Она уже даже свое собственное имя не помнит. Все же она должна понять, что это вовсе не жестокость. Он просто не смог бы причинить зла ни ей, ни кому-либо другому. Жестокость или даже невнимательность не в его характере. То, что он делает, — это милосердие».
— Я проявляю милосердие, — проговорил он.
— Где мы?
Ее голос, прозвучавший из темноты, испугал его. Как будто кто-то выстрелил за его спиной. Удивительно четкий, ясный, энергичный, требовательный.
— Если я вам даже и отвечу, разве вы поймете? — спросил он и усмехнулся, посмотрев в зеркало заднего вида.
— Скажи, — настаивала она.
— Вы знаете город?
— Нет, — ответила она. — Кто ты такой?
— Разве вы вспомните меня,
— Знаю ли я тебя? Ты — мой внук?
— Вы еще помните вашего внука? — спросил он.
— Бадди, — проговорила она и кивнула головой.
— Вы помните Бадди?
— Или Ральф. Тебя зовут Ральф?
— Так звали пса. Ральф! Сюда, — громко рассмеялся он.
— Тогда, значит, тебя зовут Бадди, — проговорила старуха.
— Какое это имеет значение, бабушка? Мы уже с вами, считайте, приехали, так что успокойтесь и не забивайте себе голову всякой чепухой. Я делаю вам добро, вы меня еще благодарить будете за это. Правда, правда.
— Ральф не был псом, — сказала старуха.
— Ральф! Сюда, — снова засмеялся мужчина.
— Мне кажется, он утонул, — пробормотала старуха.
— Может быть, и так.
— Как бы я хотела вспомнить все.
— Как бы я хотел забыть все, — отозвался он. — Если бы вы знали, какая вы счастливая. Вас любят, вам желают добра, вам устраивают спокойную, удобную жизнь. Вы и в самом деле не знаете, какая вы счастливая.
— Я счастливая, — повторила старуха.
— Знаю, бабушка. Я вам и говорю, что знаю, какая вы счастливая.
— Счастливая.
— Ну вот, считайте, мы уже и приехали. Тут, около меня на сиденье лежит хорошенькое одеяло. Я вас закутаю в него, и вам будет хорошо и тепло. Неужели в этом году никогда не придет весна, а?
— Я пожелала Полли спокойной ночи?
— Не помню.
— Это я ничего не могу вспомнить, — захихикала старуха.
В ее хихиканье вплелся смех внука. Глубокой ночью по городу мчалась неосвещенная машина, в ней сидели бабушка с внуком и смеялись.
В два часа ночи железнодорожная станция была безлюдна и плохо освещена. Только в запертом пустом зале ожидания горела одна лампочка. Мужчина предварительно ознакомился с порядками на станции и поэтому знал, что зал ожидания запирают в половине одиннадцатого вечера и отпирают в половине пятого утра, за пятнадцать минут до прихода первого утреннего поезда. Он также знал, что зал ожидания запирался на дерьмовый замок. Красть там было нечего, так что простого замка с подпружиненным засовом было вполне достаточно. На привокзальной площади стояли три машины.
Мужчина выбрал место возле самого зала ожидания, невдалеке от автоматической кассы, припарковал там свою машину, открыл дверь и вышел на мостовую.
— Я мигом вернусь, — сказал он старухе.
Стоит ли бросать двадцатипятицентовик в кассу, подумал мужчина. После недолгого раздумья решил бросить, чтобы его машиной не заинтересовались патрульные полицейские, если им вздумается нагрянуть на привокзальную площадь в то время, когда он будет орудовать в зале ожидания. Он опустил монету в кассу, повернул ручку, кивнул головой, поднялся по ступенькам на платформу, обошел вокруг здания вокзала и подошел к двери, выходившей на пути. В зал ожидания можно было проникнуть и через другую дверь, но та дверь была видна с улицы, а в его планы совершенно не входило, чтобы кто-нибудь заметил, как он отмыкает замок.
Ночью через станцию не проходил ни один поезд — это он проверил по расписанию. Быстро и бесшумно отомкнул замок при помощи своей кредитной карточки «Американ экспресс», дернул на себя дверь и оставил ее приоткрытой.
Старуха сидела на заднем сиденье машины — там, где ее оставил внук, — и тихо плакала. Он открыл переднюю дверь со стороны пассажира, взял лежавший на сиденье плед, перекинул его через руку и только после этого распахнул перед ней дверь.
— Нам пора идти, бабушка, — сказал он.