Пациентка
Шрифт:
Главной же уликой был, разумеется, пистолет марки «беретта». Следствие обнаружило на нем те же отпечатки пальцев, что и на машине журналиста Марвина Гесселя, и они не принадлежали Нэнси Дженкинс. Однако под руководством молодого энергичного Мак-Артура полицейские абсолютно точно установили, что сам пистолет был приобретен братом обвиняемой Крисом Такером в 1963 году, а уже через год, в 1964-м подарен самой Нэнси. Чего она, впрочем, и не отрицала.
Так же детально было установлено, что все три выстрела в его святейшество были произведены именно из этого пистолета, а вскоре следствие отыскало
Конечно же, сыграли свою роль в обвинении такие точно установленные факты, как визит к Нэнси Дженкинс Роуз Лестер — за полчаса до нападения на нее неизвестного мужчины. И хотя своего сообщника Дженкинс так и не сдала, следствие было абсолютно убеждено, что журналиста Марвина Гесселя, имевшего неосторожность навестить обвиняемую и погибшего спустя час или два, убили по прямому указанию «Библейской потрошительницы».
И все-таки, несмотря на целый ряд прямых и косвенных улик, это дело испытывало на пути к суду колоссальные трудности. Во-первых, отчаянно сопротивлялись доведению дела до суда местные копы, к несчастью, знавшие Нэнси лично и введенные в заблуждение ее мнимым дружелюбием.
Во-вторых, активную деятельность по обелению этой Дженкинс развернул и явно заинтересованный в этом, сам находящийся под следствием Теодор Бергман. И вот с его доводами бороться было намного сложнее.
Так, Бергман занял достаточно удобную, надо сказать, позицию, требуя от следствия найти того, кто оставил отпечатки. И Джону Мак-Артуру пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить прокуратуру в самой очевидной вещи: нельзя не судить Гитлера, если по каким-то причинам еще не арестован какой-нибудь там рядовой Шванке.
К счастью, помогло экспертное заключение мистера Левадовски. Перед обстоятельным документом, составленным действительным членом Американской ассоциации душевного здоровья, пасовали даже вашингтонские бюрократы, которым Бергман, естественно, нажаловался в самую первую очередь. И, в общем-то, теперь дело было только за судом.
Скотт Левадовски был вынужден поставить крест на частной практике в течение суток. Первой к нему пришла миссис Майлз, которая сразу же потребовала отдать ему все записи, которые он вел во время сеансов с ней, а затем буквально за пять-шесть часов подтянулись и другие. Одни просто забирали папки со своими откровениями, другие норовили залепить пощечину, третьи обещали подать в суд… А потом наступил вечер, и доктор Левадовски признал, что обеспеченной, наполненной смыслом жизни частнопрактикующего психотерапевта пришел конец.
И тогда он позвонил в клинику.
— Сэм, — униженно попросил он, едва трубку взял его однокашник — теперь главный врач. — У тебя там для меня местечка не найдется?
В трубке закашлялись.
— Есть одно… но ты же знаешь наши правила… В прессу о пациентах — ни слова.
— Послушай, Сэм! — взмолился Левадовски. — Я не нарушал правил! Но ты же знаешь этих копов! В конце концов, это же наш профессиональный риск. Мы обязаны им сообщать…
В трубке снова закашлялись.
— Ладно. Приходи. Найдем тебе место. Но оклад
Левадовски понурился. Это он знал.
В участке Салли продержали недолго.
— Ну и чего ты на эту девчонку набросился? — сразу задал ему вопрос мордатый и наверняка грешный полицейский. — Ну?
— И сошел господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие, — пробормотал Салли. — И сказал господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать…
Полицейский покосился в сторону сидящего за печатной машинкой коллеги.
— Что скажешь?
— Прикидывается, — уверенно усмехнулся тот.
— Повторить вопрос? — наклонился над Салли коп.
— И рассеял их господь оттуда по всей земле; и они перестали строить башню, — с горечью произнес Салли. — Посему дано ему имя: Вавилон.
— Не-е… — с сомнением протянул мордатый. — Мне кажется, тут уже пора медиков приглашать.
И Салли приподняли, поволокли по длинному темному коридору, а потом ему заглядывали в глаза, просили произнести то или другое, спрашивали имя и место рождения, просили досчитать от пяти до одного и обратно, но он только смотрел на них печальными глазами так и не исполнившего свой священный долг ангела смерти и тихо проговаривал стих за стихом — все, что помнил.
Бергман пришел к Джимми Дженкинсу прямо домой.
— Скоро суд, — с порога объявил он.
Джимми втянул голову в плечи.
— А ты до сих пор ее не навестил, — напомнил Бергман.
— А это не ваше дело, — затравленно обрезал Джимми, — и вообще, я с ней развожусь.
— А дети? — удивился Бергман.
— Какие дети? — не понял Джимми. — Ее же лет на сорок упекут…
— Тем более навестить должны, — пожал плечами Бергман. — Уж это ты должен понимать?
— Нечего им там делать, — отрезал Джимми. — И так стыда на весь город.
Бергман сжал губы в ниточку.
— Слушай меня, Дженкинс. Внимательно слушай. Я тебе сейчас не как бывший начальник, а как мужик говорю: Нэнси невиновна, и дети должны это знать.
— Вы что — суд? — язвительно скривился Джимми. — Это суд должен решить, виновна она или нет.
Бергман раздраженно крякнул, явно хотел сказать что-то резкое, но в последний момент удержался.
— Суд может и ошибиться, — покачав головой, тихо произнес он. — А вот отец права ошибаться не имеет. Хорошо, если ты это поймешь.
На первый прием в клинике Салли привели только спустя два дня. Низко опустив голову, он прошел в тихий светлый кабинет, а потом искоса глянул на врача и замер. Перед ним сидел док!
— Мистер Левадовски? — оторопело выдохнул Салли.
— Бог мой! Салли! — вытаращил глаза док. — Ты-то как здесь?
— А вы? — впервые ответил вопросом на вопрос Салли.
Док смутился.
— Вот… — вздохнул он. — Решил работу сменить. Коллеги говорят, здесь мой опыт нужнее. Но ты-то как сюда попал? Или постой… — док стремительно открыл тоненькую коричневую папочку. — Нападение? Ты напал на женщину? Но почему, Салли? Что случилось?