Падаль
Шрифт:
Отношение Бодлера к жизни и любви лучше всего можно определить христианскими понятиями "соблазн", "искушение", "прелесть"; к ним оно, вероятно, и восходит. Жизнь во всех еe формах служит для поэта источником неодолимого притяжения, приобретающего силу страсти. Но соблазн этот греховен, поскольку поэт - служитель Прекрасного и Вечного, того, чему нет места в жизни. Бодлер так говорит о своей гибельной привязанности:
Чудовище, с кем связан я,
Как горький пьяница с бутылкой,
Как вечный каторжник с ядром,
Как
(там же)
И в другом месте:
...горда собой, на землю ты пришла,
Чтоб тeмный замысел могла вершить Природа
Тобою, женщина, позор людского рода,
– Тобой, животное!
– над гением глумясь.
("Ты на постель свою весь мир бы привлекла...". Перевод В. Левика)
В стихах, обращeнных к Жанне, поэт постоянно переходит от обожания к ненависти и наоборот. В бесчувственности своей подруги он видит свойство то ли высшей красоты, то ли животного. В одном стихотворении он говорит:
Я всю, от чeрных кос до благородных ног,
Тебя любить бы мог, обожествлять бы мог,
Всe тело дивное обвить сетями ласки,
Когда бы ввечеру, в какой-то грустный час,
Невольная слеза нарушила хоть раз
Безжалостный покой великолепной маски.
("С еврейкой бешеной простертый на постели...". Перевод В. Левика)
А в другом:
О, жестокая тварь! Красотою твоей
Я пленяюсь тем больше, чем ты холодней.
("Я люблю тебя так, как ночной небосвод...". Перевод В. Шора )
Без конца повторяющиеся оскорбления и проклятия кажутся заклинаниями, призванными развеять дьявольский морок. Этой же жаждой освобождения объясняется и навязчивая идея гниения как оборотной стороны всего живого, любой нерукотворной красоты. Когда поэт, знающий, что его долг - стремиться "куда угодно за пределы мира", чувствует, что Жизнь неодолимо притягивает его, он закрывает глаза и представляет себе еe наивысший триумф - полчища червей, пожирающих прекрасное тело, возврат его к Природе: "прах ты, и в прах возвратишься".
Итогом этого противоречия и стало в каком-то смысле стихотворение "Падаль". В нeм Бодлер обещает вырвать у Жизни, у тления то прекрасное и отмеченное знаком Красоты, что заставляло его стремиться к этой женщине, отдав на откуп червям еe животное начало. Лишь проведя свою подругу сквозь это своеобразное чистилище, поэт может поместить еe в область прекрасного царство Смерти; без помощи поэта ей не вырваться из вечного жизненного круговорота. Потому что где-то в глубине сознания Бодлер твeрдо знает: Красота - это Смерть. Лишь то нетленно, что мертво. Гимн Красоте и гимн Смерти в его книге переплетены так тесно, что невозможно отличить одну от другой. Именно к Смерти в конечном счeте и обращены "Цветы Зла", заканчивающиеся знаменитой мольбой:
Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!
Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!
Пусть небо и вода - куда черней чернила,
Знай - тысячами солнц сияет наша грудь!
Обманутым пловцам раскрой свои глубины!
Мы
На дно твое нырнуть - Ад или Рай - едино!
В неведомого глубь - чтоб новое обресть!
("Плаванье" Перевод М. Цветаевой)
О переводах "Падали"
В течение столетия с лишним, прошедшего с тех пор, как стихи из "Цветов Зла" впервые появились на русском языке, "Падаль" переводилась как минимум девять раз. За недостатком места мы вынуждены ограничиться пятью переводами: первые два (Якубовича и Эллиса) стали итоговыми для двух периодов освоения Бодлера русской поэтической культурой и - в некотором роде - уже вошли в еe историю; последние два, напротив, созданы в 1999 и 2000 годах и печатаются впервые. С переводами "Падали", публиковавшимися в России и Советском Союзе, можно ознакомиться по следующим изданиям:
Ш. Бодлэр. Цветы Зла. Перевод А. А. Панова. СПб., 1907.
Ш. Бодлэр. Цветы Зла. Перевод А. Альвинга. СПб., 1908.
Ш. Бодлэр. Цветы Зла. Перевод Эллиса. М., 1908.
Бодлер. Цветы Зла. Перевод П. Якубовича-Мельшина. СПб., 1909.
С. Головачевский. Стихотворения. М., 1900.
Ш. Бодлер. Цветы Зла. Переводы В. Левика и С. Петрова. М., 1970.
И. Б.
UNE CHAROGNE
Rappelez-vous l'objet que nous vimes, mon ame,
Ce beau matin d'ete si doux:
Au detour d'un sentier une charogne infame
Sur un lit seme de cailloux,
Les jambes en l'air, comme une femme lubrique,
Brulante et suant les poisons,
Ouvrait d'une facon nonchalante et cynique
Son ventre plein d'exalaisons.
Le soleil rayonnait sur cette pourriture,
Comme afin de la cuire a point,
Et de rendre au centuple a la grande Nature
Tout ce qu'ensemble elle avait joint;
Et le ciel regardait la carcasse superbe
Comme une fleur s'epanouir.
La puanteur etait si forte, que sur l'herbe
Vous crutes vous evanouir.
Les mouches bourdonnaient sur ce ventre putride,
D'ou sortaient de noirs bataillons
De larves, qui coulaient comme um epais liquide
Le long de ces vivants haillons.
Tout cela descendait, montait commme une vague,
Ou s'elancait en petillant;
On eut dit que le corps, enfle d'un souffle vague,
Vivait en se multipliant.
Et ce monde rendait une etrange musique,
Comme l'eau courante et le vent,
Ou le grain qu'un vanneur d'un mouvement rhythmique
Agite et tourne dans son van.
Les formes s'effacaient et n'etaient plus qu'un reve,
Une ebauche lente a venir,
Sur la toile oubliee, et que l'artiste acheve
Seulement par le souvenir.
Derriere les rochers une chienne inquiete
Nous regardait d'un oeil fache,
Epiant le moment de reprendre au squelette
Le morceau qu'elle avait lache.
– Et pourtant vous serez semblable a cette ordure,
A cette horrible infection,
Etoile de mes yeux, soleil de ma nature,