Падший
Шрифт:
— Нет. — Снова вмешался я.
Честно говоря, помимо отсутствия желания слушать чушь, которую несет Валера, мне еще нравилось, как он реагирует на мои фразы. Лопатин злился и я немного кайфовал от этого. Ой, да ладно! Кого обманываю. Много кайфовал.
— Что значит «нет»? — Прилизанный раздражённо оглянулся в мою сторону. — Чего ты лезешь все время, Забелин?
— Если я не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, дверь в морг была закрыта изнутри. Данная информация тайной не является. То есть по вашей логике, товарищ старший лейтенант, гражданин Марков сначала заблокировал выход, организовал поджог, а потом просочился сквозь стены, чтоб спасать
— Слушай, стажёр! — Психанул Лопатин. Он даже схватил папочку, которую притащил с собой, и со всей дури хлопнул ею по столу. Ух, как страшно!– Я чет не понял, кто из нас опер?
— Правда? — Я изобразил оживление на лице. — То есть эта мысль не только меня мучает, да? Я вот тоже не пойму, кто из нас опер. Но если вы не в состоянии спокойно и правильно вести опрос свидетеля, могу вас заменить.
— Допрос! — Рявкнул Валера, теряя терпение окончательно. — И не надо меня заменять! Я сам… Все. Сам! Дьявол тебя подери!
— Опрос. — Настойчиво, с мягкими интонациями повторил я. Будто Лопатин — глупое неразумное дитя, а мне выпала роль доброго дядюшки. — Пока что мы имеем лишь свидетеля. Но… Вы продолжайте, товарищ старший лейтенант. Продолжайте. Понаблюдаю за вашей работой для роста собственных знаний. Только, пожалуйста, имейте в виду…
Я оторвался от стены, подошел к Лопатину, оперся рукой о спинку его стула, наклонился совсем близко и тихо продолжил:
— Нужно быть более точным в определениях. Нельзя играть словами. Слова — это оружие, которое рвёт мироздание на кровавые дыры. Слова — это камешки. Произносишь что-нибудь вслух, и оно начинает твердеть. Произносишь это достаточно громко, и оно уже превращается в стену, через которую не пробиться. Постарайтесь не упоминать без нужды дьявола. Последнее что вам нужно, это большой каменный Люцифер на вашем пути.
Закончив фразу, я еле заметно выдохнул прямо в макушку Лопатина, потом выпрямился и снова отошел к стене.
Глупый смертный не понял, что вместе с воздухом я выпустил маленькую частичку Флёра. Теперь Валера будет плохо спать по ночам. Его постоянно будет мучать состояние неудовлетворённости. Потому что ровно в это мгновение он сделал первый шаг туда, где очень скоро вручит свою душу на блюдечке не самому лучшему парню.
Старший лейтенант позвал меня сам. Меня. Люцифера.
Любая фраза, в которой упоминается одно из моих «рабочих» имен, становится сигнальным маячком, оповещающим — человек готов стать должником Владыки Ада.
Валера около секунды сидел, не двигаясь. Патологоанатом, кстати, тоже. Только в отличие от опера, Марков был очень даже в трезвом уме и здравой памяти. В мою сторону он смотрел слегка округлившимися глазами и явно пытался понять, кто из нас троих псих: опер, который упорно обвиняет Степана в поджеге, сам Степан, который за последние сутки видел очень много странных вещей, или Антон Забелин, который почему-то все меньше и меньше похож на обычного мажора.
Наконец, Лопатина отпустило. Он тряхнул головой, прогоняя лёгкий туман, окутавший его мысли, шумно вздохнул, несколько раз дернул щекой, а затем, словно ничего сейчас не произошло, демонстративно повернулся к патологоанатому и принялся дотошно расспрашивать его о каждой секунде перед пожаром.
К вопросам опера я прислушивался внимательно, как и к ответам
— Гражданин Марков, вы издеваетесь? — Лопатин уже по третьему кругу пытался выяснить, какие события предшествовали пожару, но у него никак не получалось. — Ещё раз спрашиваю, где вы были с половины первого до часа сорока пяти? У вас чуть больше шестидесяти минут просто куда-то выпали. Только не рассказывайте про глубокий крепкий сон. Иначе, как вы тогда оказались на улице?
— Не помню. — Упрямо повторил Марков, быстро зыркнул на меня глазами и тут же отвел взгляд в сторону.
Что лишний раз подтверждало, все он помнит. Но больше не хочет выглядеть идиотом. Потому как весь медперсонал ни сном, ни духом ни о каком Забелине не знает, по крайней мере в рамках спасения его жизни. При этом, очевидно, я есть и стою здесь, в комнате. Видит меня не только Степан, но и Лопатин.
Значит, глюк все-таки мог быть, но не сейчас, а тогда. Видение в лице мажора, явившегося предупредить Маркова о пожаре — это, конечно, лютейшая дичь, но даже она по мнению патологоанатома казалось более достоверной, чем реальные события. Считать Антон Забелина знаком свыше проще, чем поверить во внезапную амнезию всех врачей и медсестер разом.
— Идиотство, какое-то! — Лопатин в сердцах схватил свою ненаглядную папочку и потряс ею перед носом патологоанатома. — Вот! Здесь есть показания ваших коллег! Вам светит неумершая 167-я часть два…
— Товарищ старший лейтенант… — Я решил, мне снова пора вмешаться, пока опер не начал разбрасываться статьями уголовного кодекса. — Вы давите на свидетеля.
Защищать Степана хотелось просто из принципа. Естественно, виновного они не найдут, потому что виновный — это я. Но раз уж полиции нужен козел отпущения, пусть им будет, к примеру, капитан Иволгин. Вот участкового я готов уличить во всем. Собственно говоря, именно это и планирую сделать. Направить мысли Лопатина в нужную сторону.
Только собрался завести разговор об Иволгине, как моя красивая, выстроенная речь оборвалась на полуслове не успев начаться. И для этого была весомая причина.
На плече патологоанатома появился паук. Тот самый. Метка неизвестного Падшего. Он осторожно выбрался из-за спины Маркова, сел на задние лапки, поднял передние и принялся мне ими сигнализировать.
Просто чертов паук, размером со старый золотой червонец, сидел на плече у патологоанатома и своими чертовыми лапками показывал знаки, подозрительно напоминавшие нечто неприличное. Пожалуй, перевести его жесты можно было как:«Спасай! У нас тут — жопа помноженная на три половых органа»
Я буквально застыл с открытым ртом. Если бы, к примеру, Валера сейчас вскочил с места, стянул штаны и кинулся исполнять джигу, степень моего удивления была бы гораздо меньше.
Метка со мной пытается говорить. Она разумна! То, что паучок перемещается по своему носителю — это нормально. Он — маленький, крохотный кусочек Флёра, наполняющего Падших, поэтому совершать элементарные действия способен. Но мыслить? Исключено! Это что, мое личное сумасшествие? Мы все тут тронулись умом?
Падшие очень редко ставят свое клеймо, назовём это так, на смертных. По сути, оно означает — не подходи и не трогай! Что-то типа страховки от всех демонов разом.