Пахарь

Татур Сергей Петрович

— Вылезать! Воду спустить! Вытираться сухо-сухо! Кто не вытрется сухо, у того простынет ухо! Пол подтереть!

Глажу Диме сорочки. Семь штук, на неделю. Руководствуюсь принципом: в одежде поменьше синтетики, и потому мучаюсь. Хлопотно стирать и гладить сорочки из хлопка.

— Мама, а что мы будем кушать? — спрашивает Петя.

Прошу его и Кирилла накрыть на стол. Салат из помидоров, огурцов и лука они готовят сами. Терпеливо строгают лук, воротят носы. Суп, гречневая каша, на третье чудесная бухарская дыня. Половина девятого. Я

ем, не обращая внимания, вкусна ли пища. Если бы с нами за столом сидел Дима, у еды был бы отменный вкус.

Смеркается. Петик подкатывается ко мне, как колобок:

— Мама, ты включишь нам телевизор?

Хитрости ему еще не удаются, он простодушно улыбается. Его послал Кирилл. Как я буду с ними с двумя вдали от отца? Два-три его наезда в месяц, два-три праздника — это не в счет. А что в счет?

Дети вымыли посуду и сели у телевизора. Я включила стиральную машину. Кто ее видит, эту нескончаемую домашнюю работу? Кто ее взвешивает, оценивает, кто за нее благодарит? В десять Кирилл, более приученный к режиму, пошел стелить кровати. Петик остался. Хочет, чтобы я перед сном приласкала его. Только что они смотрели сказку, а все персонажи сказок для него — явь. Он не представляет себе, что бабы-яги на самом деле нет, ведь ее по телевизору показывают! Я выключила свет. В темноте на погасшем экране блеснула яркая точка. Снова блеснула. Наверное, выпуклое стекло отражало свет уличного фонаря. Я сказала Петику:

— Пошли, посмотрим, как гном подглядывает одним глазом.

Он напрягся, но позволил повести себя. Мы встали у экрана, потом я вернулась и плотно закрыла дверь. Стало совсем темно. Петик подбежал ко мне, не промахнулся. Прижался к моей ноге.

— Вон глаз гнома! — сказала я. — Какой яркий глаз!

— Гном добрый? — немедленно поинтересовался он.

— Добрый, — сказала я. — Но он не любит, когда маленькие мальчики много шалят и не слушают маму.

Он еще крепче обнял меня.

— Давай подойдем ближе, — предложила я.

— Давай лучше вдвоем! — сказал он. Яркое пятнышко на погасшем экране телевизора надолго запомнилось ему как глаз гнома.

Ну, денечек! А другие разве не такие? Да была ли я в Форосе, на берегу лучшего из морей? Все хорошее быстротечно, и только нудная домашняя работа никогда не кончается.

Остановилась машина и тут же уехала. Дима! По привычке я смотрю на часы. Двадцать минут одиннадцатого. Сегодня он отнял у семьи всего пять часов. А за десять лет?

— Молодец! — приветствую я его.

— Что? — Он знает, что виноват и должен нейтрализовать мое недовольство.

— Молодец, что вспомнил, что у тебя есть семья.

— Никуда, как видишь, не делся.

Он обнял меня. Так он гасил критику в свой адрес. Устал, как и я. Кормлю его. Он тянется к газетам, я отодвигаю их. Вдруг стукнула дверь, вбежал Петик, щуря глаза. Сонный-сонный. Потерся лбом о колени отца. Засмеялся и убежал. Теперь он уснет сразу.

— Кирилл приехал, — сказала я.

— Ну! Спит? Ай, блин горелый! —

Он приоткрыл дверь в детскую. С минуту постоял, разглядывая сыновей. Вернулся в столовую. Было ли ему хоть немного стыдно? Едва ли. Я налила ему чаю. Он придвинул к себе газеты. — У Картера опять семь пятниц на неделе, — сказал он. — Несерьезный человек американский президент. Его упрямо толкают на возобновление военного противостояния с нашей страной. И он поддается, еще как поддается! Предвыборные обещания отмел, ощетинился угрозами. Как нам иметь с ним дело дальше, скажи, пожалуйста?

«Никак», — хотела сказать я, но промолчала. В первые месяцы совместной жизни я могла заявить: «Пусть это тебя не беспокоит». Потом поняла: все, что касается нашей страны, ее положения в мире, ее влияния на климат международных отношений, касается и его лично. Аполитичность он считал очень дурным качеством. Он приравнивал ее к отсутствию нравственных ценностей.

— А ты чего от Картера ждал? — спросила я. — Недруга лучше иметь откровенного. На их заверения и улыбки нам лучше не полагаться.

— Да, я не сообщил тебе главного. — Он невольно взял торжественный тон. — Начали готовить рабочую эстафету. Благослови, мать!

— Желаю успеха.

— Кисло ты как-то это произнесла. Без воодушевления.

— Знаешь что, муж? Приди завтра, пожалуйста, хотя бы в девять. Чтобы старший сын увидел тебя перед отъездом в пионерлагерь на вторую смену. Кирилл так привык, что тебя не бывает дома, что даже не спросил, где ты. Известно, где — на работе. Ты, видишь ли, что-то там возводишь большое, тебе не до таких мелочей, как жена и дети. Это тревожно. Дети отвыкают от тебя.

— А если без преувеличений?

— Да я слишком мягко живописую. На самом деле все куда более контрастно. Твое невнимание к семье переходит все границы. Я-то прекрасно знаю, что не нужда, а вредная привычка заставила тебя засидеться допоздна.

— Нужда и выработала привычку, — сказал он.

Обычного: «Виноват, исправлюсь!» — не последовало. Он поманил меня, усадил рядом с собой. Я ждала его улыбки, но он не улыбнулся. Он устал сильнее меня. И больше нуждался в моем участии, чем я — в его.

— Странный ты сегодня, — заметила я.

— Знаешь, чего мне сейчас очень захотелось? Выйти на борцовский ковер. Сначала согнать вместе с семью потами жирок, вернуть былую силу и ловкость, а потом выйти против крепкого противника. Чтобы поединок шел тяжело, с переменным успехом, с красивыми бросками.

— Зрелищно, — сказала я. — Надеюсь, ты не захотел, чтобы схватка кончилась твоим поражением? И традиционное «пусть победит сильнейший» тебя тоже не устроило бы?

— Ну, как ты дальновидна! Прямо прозорлива. В итоге, конечно, я припечатываю его к ковру. Усыпляю бдительность и ловлю на свой коронный прием. Я вспомнил, какой лютый это был труд — тренировки. Трико хоть выжимай, а я свеж, как огурчик. Я много потерял, когда спорт ушел из моей жизни.