Памфлеты
Шрифт:
Водянистые глаза на одно мгновение вспыхивают:
— Я от них, проклятых, три недели бежал. В Германию было вывезли!
— Значит, гитлеровец — враг…
— Враг!
— А Федь, который служит ему, не враг?
— Враг…
— Так чего ж ты служил врагам?
В этой растрёпанной голове просыпается что-то похожее на мысль. Обросшее рыжеватой щетиной лицо плаксиво кривится, из глаз горохом катятся слёзы.
— Разве я знаю!.. — кричит он вдруг не своим голосом.
Обращение правительства Советской Украины возвратило его к жизни. Окончилось, наконец, волчье прозябание в звериных норах, перестал
Приходит конец бандеровским «морозам». Скоро уже они будут в одиночестве выть волками в лесу. Не согреет их тепло домашних очагов, не укроет от ненастья крестьянская крыша, и из-под каждой такой крыши будут плевать в них пулями. II прежде всего ото будут делать те, в душу которых так долго и безнаказанно плевали националистические Феди.
1944
Перевела И.Новосельцева
ИВАСЬ СОРОКАТЫЙ
Не надо особенно доверять людям, которые вместо «огурец» говорят «огурчик», а вместо «капуста» — «капустка». Почему? Сейчас увидите.
В древнем городе Львове жил Юра Шкрумеляк. Что это был за человек! Ещё сызмальства наш Юра отличался евангельской кротостью и смирением, и все были уверены, что как только Юра подрастёт, то обязательно пойдёт в монастырь.
Однако Юра не избегал забот мирских, он отважно ринулся в водоворот житейской суеты и в одно прекрасное утро появился с медовой всепрощающей улыбкой на губах в большом и грешном городе Львове.
Здесь он сразу же обратил на себя внимание. И не только тем, что вместо «деньги» говорил «денежки», вместо «девушки» — «девчоночки», а вместо «вода» — «водичка».
Больше всего поразил жителей Львова его творческий гений, который показал миру, что можно одновременно писать одной рукой стихотворение, другой — роман, а третьей… Да нет же, третьей руки у Юры не было. Но хотя у него и не было третьей руки, всё равно он умудрялся чуть ли не каждую неделю выпускать в свет роман, сотню стихотворений и дюжины две рассказов. Однако подлинная слава приходит к несравненному Юре лишь с появлением во Львове Ивана Тиктора, издателя так называемой «Коровьей газеты». Эта газета оплачивала убытки своим подписчикам, у которых подыхали коровы. Видно, из любви его к «сёстрам по крови», как сам Шкрумеляк откровенно признавался, наш поэт становится ретивым сотрудником газеты под псевдонимом — Ивась Сорокатый.
С той поры уже не было ни одного номера «Коровки», в котором бы не появлялся стихотворный фельетон, обязательно заканчивающийся словами:
…вот этой-то фразой крылатой хотел вам напомнить Ивась Сорокатый.Что же такое хотел сказать своим читателям Ивась Сорокатый? Он хотел им напомнить, чтобы исправно высылали в газету взносы, пока у них ещё не подохла коровка, крепче сплачивались вокруг своей «коровки», а кроме того, Ивасик Сорокатый из каждой строчки брызгал слюною и желчью на Советскую Украину.
И результатов не пришлось долго ждать: прежде Юрасик-Ивасик был гол как сокол, а теперь выстроил себе приличный домик…
Когда же пришёл сентябрь 1939 года, а с ним Красная Армия, Юрасик-Ивасик ни на минуту не прекратил творческой
А потом Львов вместе со Шкрумеляком захватили фашисты. Улицы города были залиты кровью многих тысяч его жителей. А Юрасик-Ивасик?..
С неизменной медовой улыбочкой на губах, с подпитой ручкой, он встретил гитлеровского губернатора возгласом «Хайль!», а вернувшись домой, охваченный очередным творческим порывом, написал стишок «Чудо в дубраве».
Какое же это «чудо»? А вот послушайте:
Зеленеет дуб-дубочек, Погодушка греет ниву,— Радуется мой сыночек: Его долюшка счастлива.Как видите, нет тут по существу никакого чуда. Шкрумеляк — не Шкрумеляк, а Иуда; Юрасик-Ивасик — не Юрасик-Ивасик, а Иудушка. И разницы здесь особенной нет в том, что ему мерещится дуб-дубочек, а не осина, на которой, как известно, и закончил когда-то свою«долюшку счастливую» Иуда.
Не чудо и то, что после всего этого хочется сказать по адресу несравненного поэта:
— Скатертью тебе дорога, Юрасик-Ивасик, — националистический холуйчик!..
1944
Перевёл Л.Нестеренко
ЗАКЛЕЙМЁННЫЕ
Семнадцатый полк, улан, расквартированный во Львове накануне 1939 года, славился н етолько красотой своих коней. Особенно тщательно были подобраны в этом полку его офицеры, преимущественно сынки помещиков. Пилсудский знал, что делал, поручая этим прототипам эсэсовцев подготовку выборов в сейм осенью 1930 года. Они с таким мастерством организовали массовое избиение шомполами крестьян Львовщины, они с такой садистской последовательностью разрушали крестьянское имущество, поливая зерно керосином, а библиотеки — навозом, что Иеремия Вишневецкий, наверное, от зависти переворачивался в гробу.
Когда вся эта братия проходила, бывало, военным строем мимо студенческого общежития, что на улице Лозинского, там открывались окна и возгласам «да здравствуют» не было конца. Этот крикливый энтузиазм молодчиков из фашистской «фаланги» и не менее фашистской ОНР («Обуз народово-радикалыш») имел свои основания. И те и другие были детьми одного и того же отца, и тех и других объединял один и тот же лозунг «бей». Бей украинцев, евреев, бей рабочих, бей всех демократов, всех прогрессивных людей без различия национальности… Онровцы с таким же наслаждением вспарывали ножами животы студентам-евреям, с каким уланские офицерики пороли до смерти несчастных украинских крестьян.