Памфлеты
Шрифт:
– Что же вы стоите? Садитесь. Постойте, дайте мне раньше руку. Благодарю.
Я осмотрел его с головы до ног. Он, пожалуй, ближе всех воспроизводил мой внешний облик. Впрочем, он был худ и бледен, а я скорее отношусь к разряду здоровяков. И у него были такие парикмахерски-мечтательные глаза, что, не будь я подавлен неудачами, я бы поиздевался над их неземным сиянием.
– Садитесь, – повторил я. – Сколько раз вам нужно долбить одно и то же, пока вы поймете, чего от вас хотят? – Он покорно сел. – Теперь ответьте, знаете ли вы, кто вы такой?
Он обнаружил слабые признаки оживления.
– О, конечно! Я ученый. Это когда… Вы представляете
– Немного представляю. Итак, вы – ученый. В какой области вы ученый?
Он был, казалось, в затруднении.
– Как вам сказать… Вопрос такой неожиданный, я не очень подготовился… Я занимаюсь изготовлением чего-то… И что-то изобрел!
– Вот как – изобрели? Выходит, даже вы на что-то годитесь?
После неудачной встречи со вторым двойником челюсть моя ныла, и я не мог вести светский разговор. Мне надо было высказать возмущение.
Третий двойник увядал на глазах.
– Я изобрел машину, – лепетал он. – Такую, знаете… очень большую. Даже – очень-очень… Она дает много денег, и я завел слуг. Они все делают за меня, а я сам… Мне надо говорить, когда есть, когда спать, что одеть. Счастливее меня нет на свете, потому что у меня слуги. Человек, у которого слуга, счастливый и великий человек.
– Сейчас вы пройдете в гостиницу, мистер счастливый остолоп. Держите, это ключ от третьего номера. Там вы поужинаете. Это делается так: верхняя челюсть на месте, нижняя – вниз и вверх, вниз и вверх. Потом вы уляжетесь в постель и уснете. Подушку под голову, ручку под щечку. И будете ждать моих дальнейших указаний.
– Очень вам благодарен, – проговорил он, сияя. – Просто не могу выразить, как я счастлив, что у меня такой расторопный слуга. Обещаю слушаться вас во всем.
Я вывел его в коридор гостиницы.
– Еще одно, – сказал я. – Не шляйтесь по соседям. Во втором номере поселился громила. Этот тип мечтает разбить всех людей всмятку. Как бы он не начал с вас. У меня ощущение, что для этой цели вы пригодны больше других.
Мне пришлось втолкнуть его в номер и захлопнуть за ним дверь. Я слышал, как, запертый, он все бормочет слова благодарности. Тихо, чтобы не потревожить остальных двойников, я возвратился назад. Электронный Создатель мерно гудел, проверяя и регулируя себя на холостом ходу. В ярости я погрозил ему кулаком. Густая тьма, окутывавшая его работу, прояснялась. Это была нерадостная ясность. Но я не дал усталости и смятению овладеть мной. Фактов было еще мало для больших выводов. Я не мог отвергнуть дело всей моей жизни после трех неудач, хоть и понимал уже, что неудачи не случайны.
– В гостинице пятьдесят номеров, – сказал я себе. – Заполни их своими двойниками. Используй для копирования всех посетителей. Не верю, чтоб хоть один из них не увидел в тебе настоящего человека. Только один – и изобретение твое оправдано!
Директора компании настаивали на пуске завода. Их подпирали контракты – недели через две мы должны были выдать армии первую тысячу искусственных новобранцев. Они и понятия не имели, что я собирался улучшать человечество, а не поставлять идиотам в погонах эшелоны пушечного мяса. Я ссылался на необходимость наладки каждого технологического узла в отдельности, но компаньоны не хотели ничего слушать. О’Брайен, расстроенный моими отговорками, съел за обедом три печенья вместо двух и свалился от жестокого несварения желудка. Гопкинс и Мак-Клой пришли ко мне – лично подбить итоги.
– Вы шарлатан, док! – гремел Мак-Клой. – Признайтесь по-честному: такого лжеца, как вы, мир не видывал с того
Гопкинс методично вбивал в меня гвозди своих металлических глаз.
– Контракт есть контракт, Крен! – бубнил он с неумолимостью автомата.
– Если ваш Универсальный Создатель…
– Электронный Создатель, – поправил я.
– …Универсальный Создатель, – повторил он железным голосом, – не может разработать простого человеческого зародыша, то плюхнитесь сами в чан, Крен, и размножайтесь, черт побери! Мы собрались здесь для того, чтобы делать деньги, а не для наладки технологических узлов.
– Монеты надо рубить под корень, тогда они хороши, – сказал я. – Успокойтесь, джентльмены. Я люблю эти чудные фрукты не меньше вашего. Мы еще насладимся ими!
Я нажал кнопку. На экране вспыхнули два новых варианта моей генетической формулы.
– Мы вынуждены пересмотреть соглашение с вами, Крен, – забил последний гвоздь Гопкинс. – Вы заграбастали слишком большую долю. Вам придется потесниться, Крен, дальше так не пойдет.
Я закурил сигару и забросил ноги на столик, за которым сидели директора. Гопкинс даже не повел носом, когда перед лицом у него возникла подошва моего ботинка. Он был готов на все.
– Что вы мне отрубили в деле папаши Эдельвейса? – пропыхтел я сквозь сигарный дым. – Кусочек плеча и левую руку. Можете снять еще пару пальцев в свою пользу, джентльмены.
Моя податливость примирила их с неполадками в технологической схеме. У Гопкинса глаза из стальных стали алюминиевыми – это был его способ улыбаться.
– Я пришлю Роуба с новым соглашением, – сказал он. – На той неделе наш завод посетят высокие гости: военная комиссия парламента. Господа из правительства хотят видеть, во что они вогнали миллиарды налогоплательщиков. Объяснение будете давать вы.
– Не сомневаюсь, что вы им задурите головы, док, – добавил Мак-Клой и расхохотался. – Что-что, а засорять мозги вы сейчас единственный мастер на земле.
– Они останутся довольны, – пообещал я.
В этот день лабораторию посетили Паркер и Роуб.
Паркер потребовал уплаты моего долга университету. Он разговаривал со мной совсем по-иному, чем в дни совместной работы. Я слушал его и не уставал удивляться: он был почти вежлив.
– Вы знаете, Крен, я никогда не верил в ваш успех, – признался он. – У вас все же чего-то не хватает, чтоб пробраться в нобелевские лауреаты. Но против очевидности я не иду, а очевидность – за вас. Ваша новая лаборатория шикарна. Вам повезло, Крен.
Я помучил Паркера. Я молчал и слушал, не глядя на него. Восемь лет этот человек был моим кошмаром, гонителем всего лучшего во мне. Я не раз подумывал бросить науку и заняться чисткой сапог – и все потому, что на свете существовал Ральф Фридрих Паркер. Один взгляд этого человека испепелял душу, одно слово иссушало любую свежую идею. Ныне, оглядываясь, я удивляюсь, как мне удалось вынести восемь лет в учреждении, где на всех комнатах лежала зловещая тень этой сварливой жабы – Паркера. И когда он снисходил до визита в подвал, где рядом с угольным бункером помещалась моя тогдашняя крохотная лабораторийка, у меня от страха перехватывало горло. Я опускал голову, молча выслушивал его выговоры. Он почему-то решил, что молчание мое от гордыни. Но сейчас я не удостаивал его словом именно от этого, от торжества, что больше он надо мной не властен, – я изводил и стегал его молчанием злее, чем руганью.