Пандем
Шрифт:
Пандем вздохнул — совсем как Зоин папа, которому предстоит в чем-нибудь ей отказать:
— Как ты это себе представляешь? Я ведь не могу заставить его. Не могу внушить ему… сама понимаешь что. Я могу только посоветовать тебе, что надеть, о чем говорить…
— Это само собой, — сказал Зоя, и голос ее дрогнул. — Понимаешь… Тебе ли не знать… Я очень люблю его. Это не шутки. Я очень-очень люблю его. Я хочу выйти за него замуж. Мне больше никто не нужен. Это вопрос жизни и смерти.
— Вопрос чего? — мягко переспросил Пандем.
Зоя махнула рукой:
— Ты
— Зоинька, — медленно сказал Пандем. — Я помогу тебе ровно до той черты, где начнется воля самого Шурки. Понимаешь?
— Хорошо, — отозвалась она, помолчав. — Так что, ты сказал, мне надеть?
Шура Тамилов был старше Зои на полтора года и учился в недавно построенной математической школе. Педагогический лицей, где занималась Зоя, стоял напротив, и двор у «математиков» и «педагогов» был общий.
Когда Зоя вошла в ворота, Шурка — в шортах и белой тенниске — стоял под баскетбольным кольцом, вертел в руках мяч и — в этом не было никакого сомнения — разговаривал с Пандемом. Зоя замедлила шаг; волнение было, как стая горячих ледяных иголочек. Ее мама не одобрила бы Шуркиного занятия, но Зое подумалось: может быть, именно сейчас Пандем говорит ему что-то важное для их с Зоей будущего…
— Привет, — сказала она, останавливаясь в двух шагах.
Шурка вздрогнул от неожиданности:
— Привет.
— Дай мне бросить по кольцу, — сказала Зоя.
— Возьми, — Шурка удивленно протянул ей мяч.
Зоя поставила сумку и отошла на штрафную линию. «Пандем, помоги мне!»
Пандем помог. Мяч на секунду задержался в сетке и скользнул вниз.
— Молодец, — сказал Шурка. — Без Пандема?
Она замешкалась. Завертела головой, делая вид, что ее окликнули; по счастью, мимо проходила парочка Шуркиных одноклассников, и взаимные приветствия очень удачно отвлекли Шурку от еле слышного Зоиного ответа.
— Ты сегодня идешь играть в оборону Измаила? — спросила Зоя, когда мальчишки убрались по своим делам.
— А у кого? — Шурка заинтересовался.
— У Смирновых, в парке на озере, — Зоя снова почувствовала волну горячих колючек. — Я еще не записалась. Но хотела бы. В прошлый раз я неплохо стреляла…
— Я сегодня не могу, — сказал Шурка. — Надо поработать, у нас этапный тест через неделю…
— Ты же не можешь весь день до вечера работать, — возразила Зоя.
— Почему? — удивился Шурка.
Он был на голову выше Зои, тонкий, как натянутая тетива, черноволосый, с чуть вытянутым смуглым лицом и яркими зелеными глазами. У Зои отнимались ноги, когда он смотрел вот так — приветливо, прямо. Хотелось плакать, смеяться, бежать куда-то и никогда не возвращаться назад, но сильнее хотелось обхватить этого гада за шею, за плечи, обнять крепко-крепко и не выпускать…
— Я
Два месяца Зоя Антонова носила платья, которые нравились Шурке, слушала музыку, которую любил Шурка, записывалась на игрища, в которых Шурка принимал участие, и решала задачи под Шуркиным руководством. В ее собственном классе все до единого считали, что «эта Антонова давным-давно встречается с Тамиловым из десятого-М».
Миновали экзамены. Начались каникулы. Шурка собрался в лагерь, и Зоя собралась вместе с ним. Лагерь назывался «Островитянин», и Зое там не понравилось: жили в шалашах, пищу, хоть и синтезированную, разогревали на костре, целыми днями лазали по лесу, отыскивая какие-то тайники, поднимая сундуки с морского дна, стреляли из лука, строили плоты и долбили пироги — короче, предавались отдыху по-мальчишески, азартно и бестолково. Зое казалось, что она выросла из «Островитянина»; Зое хотелось кафе с полосатыми тентами, хотелось танцев и тихого парка с фонтанами вместо этого дурацкого леса.
«Поедешь домой?» — спросил однажды Пандем. (Специальной комнаты для разговоров с ним в лагере не было, поэтому Зоя общалась с Пандемом после отбоя, глядя на звезды сквозь соломенный полог шалаша.)
«Шурке нравится, — сказала Зоя. — Останусь».
И мужественно дотерпела до конца смены.
Ночью накануне отъезда устроили наконец-то танцы — не тихие и романтичные, как мечталось Зое, а по-дикарски шумные карнавальные пляски. Раскрасили лица глиной и зубной пастой. Кусочки мягкого синтезированного мяса нанизывали на прутики и жарили над кострами. Носились с факелами, купались в полной темноте, ныряли с лодок, распугивая рыб. Братались. Обменивались адресами. Клялись в вечной дружбе; в общей суматохе Зоя потеряла Шурку из виду, а потом долго не могла его найти.
Хороводы вокруг кострищ иссякали; кто-то спал прямо на пляже, завернувшись в одеяло, кто-то слушал музыку, глядя на звезды, кто-то рассказывал байки и кто-то их слушал — но Шурки не было ни среди первых, ни среди вторых, ни среди третьих.
Ночью, одна, замерзшая и слегка напуганная, Зоя пошла искать его в лес.
«Зоя, не ходи. Поздно».
— Ну и что?
«А то, что унизительно следить за человеком. Ходить за ним по пятам».
Зоя остановилась в темноте. Открыла рот — и закрыла снова.
— Ты хочешь сказать, что я ему навязываюсь?
«Я хочу сказать, что нехорошо подсматривать».
— Подсматривать — за чем?
«Если человек хочет быть один — не надо ему мешать. Возвращайся, Зоя. Он тоже скоро вернется».
Она уже собралась идти к кострам — и вдруг замерла, прижав ладонь к гладкому стволу:
— Один? Или наедине с кем-то?
«Зоя… Если не хочешь выглядеть глупо — возвращайся».
— Он один — или с кем-то?!
«Я не могу тебе сказать».
— Вот оно что, — пробормотала она, чувствуя, как немеют щеки. — Вот оно что…