Пандемониум
Шрифт:
— Ты по нему скучаешь?
Джулиан не отвечает сразу, и я понимаю, что его еще никто и никогда об этом не спрашивал.
— Наверное, — помолчав, говорит он. — Я очень долго по нему скучал. Мама… мама сказала, что после процедуры мне станет легче. Что я уже не буду так думать о брате.
— Это еще хуже, — тихо говорю я, — Тогда они уходят по-настоящему.
Я медленно считаю до трех и слышу, как сердце Джулиана стучит у меня за спиной. Мне больше не холодно. Даже наоборот — мне жарко. Мы лежим так близко, наши тела прижаты, наши пальцы сплетены. Джулиан дышит
— Я больше не понимаю, что происходит, — шепчет Джулиан, — я ничего не понимаю. Не знаю, что будет дальше.
— Ты и не должен ничего знать, — говорю я.
И это правда — туннели могут бесконечно долго извиваться в темноте, но ты должен идти.
Мы снова молчим. Первым нарушает тишину Джулиан.
— Мне страшно, — говорит он.
Джулиан говорит это шепотом, мне едва его слышно, но я шеей чувствую, как двигаются его губы, он словно пишет ими по моей коже.
— Знаю, — говорю я. — Мне тоже.
У меня больше нет сил бороться со сном. Я плыву через время и воспоминания, от дождя, который идет сейчас, к тем дождям, которые шли раньше. Я словно то поднимаюсь, то спускаюсь по спиральной лестнице. Джулиан обнимает меня рукой… Алекс обнимает… Рейвэн держит мою голову у себя на коленях… Мама поет мне песенку…
— С тобой мне не так страшно, — говорит Джулиан.
Или это говорит Алекс, или я просто слышу эти слова во сне. Я открываю рот, чтобы ответить, но, оказывается, не могу произнести ни слова. Я пью воду, потом плыву, а потом реальность отступает, и остается только глубокий, текучий сон.
Тогда
Мы хороним Блу возле реки. Мы потратили несколько часов на то, чтобы выкопать в промерзшей земле достаточно глубокую яму. Перед тем как похоронить, мы должны снять с нее куртку. Мы не можем позволить себе терять теплую одежду. Когда мы опускаем ее в могилу, я чувствую, какая она легкая, как птенец с тонкими полыми косточками.
В последнюю секунду, когда мы уже собираемся засыпать ее землей, Рейвэн неожиданно выходит вперед и истерично выкрикивает:
— Она замерзнет. Она так замерзнет.
Никто не хочет ее останавливать. Рейвэн снимает с себя свитер, соскальзывает в могилу и завертывает в него Блу. Она плачет. Мы не знаем, как себя вести, и отворачиваемся. Только Ла делает шаг вперед.
— Рейвэн, с Блу все будет хорошо, — тихо говорит она, — Ее укроет снег.
Рейвэн поднимает голову, ее щеки в дорожках от слез. Она смотрит на нас, как будто силится вспомнить, кто мы такие. Потом она резко встает и вылезает из могилы.
Брэм выходит вперед и снова начинает скидывать землю на тело Блу, но Рейвэн его останавливает.
— Оставь ее, — говорит она громким и неестественно звонким голосом, — Ла права. Снег пойдет с минуты на минуту.
Снег начинается, когда мы сворачиваем стоянку, и продолжает идти весь день, пока мы рваной цепочкой молча прокладываем свой путь через лес. Холод превращается в неотпускающую боль, от него болит грудь, болят пальцы на руках и ногах, снежинки похожи на кусочки острого льда, они обжигают и режут лицо. Но я думаю о том, что для Блу снег —
Сейчас
Утром все еще идет дождь.
Я медленно сажусь. У меня жутко болит голова, и я плохо соображаю. Джулиана рядом нет. Дождевая вода длинными серебристыми лентами течет через решетку. Под этими перекручивающимися лентами стоит Джулиан.
Он стоит ко мне спиной, на нем ничего нет, только вылинявшие хлопчатобумажные трусы, которые он, видимо, нашел на складе стервятников. У меня перехватывает дыхание. Я знаю, что не должна смотреть на него, но не могу заставить себя отвернуться. Словно загипнотизированная, я смотрю, как дождевая вода стекает по спине Джулиана (она у него такая же широкая и мускулистая, как у Алекса), как она струится по его рельефным плечам и рукам. Его волосы потемнели от воды, он поднимает лицо кверху и ловит открытым ртом дождевые струи.
В Дикой местности я со временем привыкла видеть обнаженных и полуобнаженных мужчин. Привыкла к странностям их телосложения, к волосам на груди, а порой и на плечах и спине, к крепким плоским животам и косым мышцам, которые дугой изгибаются над поясом брюк. Но сейчас все по-другому. В Джулиане есть какая- то совершенная законченность. Мне кажется, что от него в бледно-сером утреннем свете исходит сияние, как от вырезанной из белого камня статуи.
Он прекрасен.
Джулиан встряхивает головой, и брызги сверкающим полукругом слетают с его волос. От удовольствия он начинает тихонько напевать. Мне вдруг становится жутко неловко — я нарушила его личное пространство. Я громко кашляю. Джулиан резко оборачивается и видит, что я смотрю на него. Он мгновенно выскакивает из-под струй воды, хватает с края платформы свою одежду и прикрывается.
— Я думал, ты спишь, — говорит он и одновременно пытается натянуть на мокрое тело футболку.
Второпях он попадает головой в рукав и вынужден предпринять вторую попытку. Я бы рассмеялась, если бы он не был в таком отчаянии.
Теперь, когда Джулиан смыл кровь, я могу хорошо разглядеть его лицо. Глаза у него уже не такие распухшие, но вокруг них появились лиловые синяки. Разбитая губа и рана на лбу затянулись коркой — это хороший знак.
— Только что проснулась, — говорю я, а Джулиан наконец натягивает футболку, — А ты вообще спал?
Теперь Джулиан «борется» со своими джинсами. Горловина футболки стала мокрой от стекающей с волос воды.
— Немного, — виноватым тоном отвечает он. — Я не хотел. Наверное, около пяти отключился. Тогда уже стало светать.
Джинсы надеты, и Джулиан удивительно ловко запрыгивает обратно на платформу и спрашивает:
— Ты готова?
— Через минуту. Я хочу помыться. Как ты, под решеткой.
— Ладно. — Джулиан кивает, но не двигается с места.
Кажется, я начинаю краснеть. Уже очень давно я не чувствовала такого смущения оттого, что на меня кто-то смотрит. Я теряю связь с новой жесткой Линой, той, которая превратилась в Дикой местности в настоящего бойца, и никак не могу забраться обратно в ее тело.