Пандемониум
Шрифт:
Такое количество слов подряд при мне Рэтмен еще не произносил. Мы с Джулианом уже стоим на ногах. Джулиан взял рюкзак и, хоть я ему и сказала, что со мной все в порядке, настоял на том, чтобы держать меня под руку.
«На всякий случай» — так он сказал.
Я думаю о том, как он изменился с тех пор, как я увидела его в первый раз на сцене в Джавитс-центре. Даже не верится, что это один и тот же человек. Интересно, кто из них настоящий Джулиан? Тот или этот? Если это вообще возможно узнать.
И тут я понимаю, что больше не могу
— Мы готовы, — говорит Джулиан.
Мы идем по платформе между грудами мусора и самодельных жилищ. Где бы мы ни проходили, все глаза устремлены в нашу сторону. В полумраке передвигаются сгорбленные тени людей. Их вынудили спуститься сюда, так же как нас вынудили уйти в Дикую местность. И все это ради общества порядка и стабильности.
В здоровом обществе ни один человек не может быть болен. Философия АБД уходит глубже, гораздо глубже, чем я думала. Опасность представляют не только не исцеленные, но и люди с физическими недостатками, не нормальные, не такие, как все. Они тоже подлежат уничтожению. Понимает ли это Джулиан? Или он всегда знал об этом?
Неправильное должно быть исправлено; грязь должна быть вычищена; законы физики говорят о том, что системы неуклонно стремятся к состоянию хаоса, и, следовательно, с наступлением хаоса надо постоянно бороться. Правила очистки изложены и в руководстве «Ббс».
В конце платформы Рэтмен спрыгивает на пути. Сейчас он двигается нормально, если Рэтмен и был ранен во время стычки со стервятниками, то его тоже подлатали и перевязали. Джулиан прыгает следом, а потом помогает спуститься мне, держит за талию, пока я неуклюже спускаюсь с платформы. Чувствую я себя, конечно, лучше, чем раньше, но двигаюсь по-прежнему плохо. Слишком долго без еды и воды, и в голове у меня после удара еще стучат молотки. Когда я приземляюсь, левая лодыжка у меня подворачивается, я врезаюсь подбородком в грудь Джулиана, а он крепко обнимает меня за плечи.
— Все нормально? — спрашивает он.
В этот момент я остро ощущаю нашу физическую близость и тепло его рук.
Сердце у меня вот-вот выскочит из груди, и я отступаю на шаг назад.
— Все отлично.
И снова нам надо идти в темноту. Я топчусь на месте, и Рэтмен думает, что мне страшно. Он оборачивается и говорит:
— Чужаки так далеко не заходят. Можешь не волноваться.
У Рэтмена нет ни факела, ни фонарика. Наверное, факелы использовались для устрашения чужаков. В глубине туннеля черным-черно, но Рэтмена, кажется, это не смущает.
— Пошли, — говорит Джулиан.
И мы идем следом за Рэтменом и тусклым лучом фонарика.
Мы идем молча, но иногда Рэтмен останавливается и цокает языком, как будто подзывает собаку. Один раз он присаживается на корточки, достает из кармана печенье и крошит его на землю между шпалами. Со всех сторон к нему сбегаются крысы. Они обнюхивают его пальцы, дерутся за крошки печенья, запрыгивают ему в ладони и забираются по рукам на плечи.
— Ты давно здесь? — спрашивает Джулиан, после того как Рэтмен встает.
Теперь я слышу, как вокруг нас мелкие зубки грызут печенье и коготки стучат по гравию и по шпалам, а фонарик освещает быстро пробегающие по туннелю тени. Меня вдруг охватывает ужас, мне кажется, что крысы окружили меня со всех сторон, они на стенах и даже на потолке.
— Не знаю, — отвечает Рэтмен. — Потерял счет.
В отличие от других людей, которые устроили свое жилище на платформе под землей, у него нет видимых физических дефектов. Я не могу сдержаться и спрашиваю:
— А почему?
Рэтмен резко поворачивается в мою сторону. Он молчит, и какое-то время мы трое просто стоим в душной темноте. У меня учащается дыхание.
— Не хотел, чтобы меня исцелили, — наконец говорит он.
Это простые слова из лексикона тех, кто живет на поверхности, и мне сразу становится легче дышать. Во всяком случае, он не сумасшедший.
— Почему не хотел? — Это уже Джулиан.
Еще одна пауза.
— Я уже был болен, — говорит Рэтмен.
Я не вижу лица, но слышу, что он улыбается, когда отвечает. Интересно, удивляет это Джулиана, как меня, или нет?
В этот момент мне приходит в голову, что людей можно сравнить с туннелями. В каждом человеке множество темных мест и пещер, и невозможно заглянуть во все. Невозможно даже представить, что в них таится.
— Что случилось? — продолжает выспрашивать Джулиан.
— Ее исцелили, — коротко отвечает Рэтмен и поворачивается к нам спиной, то есть пора идти дальше, — А я выбрал… это. Жить здесь.
— Подожди, подожди, — Джулиан тянет меня за собой, и мы вынуждены немного пробежаться, чтобы нагнать Рэтмена, — Я не понимаю. Вы вместе заразились, а потом ее исцелили?
— Да.
— А ты вместо исцеления выбрал это? — Джулиан, ничего не понимая, трясет головой, — Ты же наверняка видел, что… Я хочу сказать, что процедура убивает боль.
В словах Джулиана звучит вопрос, я знаю, что сейчас он борется сам с собой, цепляется за свою старую веру, за идеи, которые так долго дарили ему покой.
— Я не видел. — Рэтмен быстро идет по туннелю, должно быть, он наизусть знает, куда ведет каждый поворот, а мы с Джулианом еле за ним поспеваем. — После этого я ее больше не видел.
— Ничего не понимаю, — говорит Джулиан.
У меня сжимается сердце от жалости — мы ровесники, а он так мало знает о жизни.
Рэтмен останавливается. Он не смотрит на нас, но я вижу, как поднимаются и опускаются его плечи — он тяжело вздыхает.
— Они забрали ее у меня один раз, — тихо говорит он. — Я не хотел терять ее снова.
Мне безумно хочется положить руку ему на плечо и сказать, что я его понимаю. Но что значит «я тебя понимаю»? Какая глупость. Мы можем только попытаться пройти по этим темным туннелям в поисках света.