Пандемониум
Шрифт:
Джулиана я нахожу в кладовой. Он сидит на корточках напротив низкой полки. Там кто-то оставил дюжину книг, все они давным-давно запрещены для чтения. Джулиан листает одну из них.
— Твоя очередь, — говорю я.
Джулиан вздрагивает и захлопывает книгу. Он встает, а когда поворачивается ко мне, у него лицо провинившегося мальчика. Но потом выражение его глаз меняется, только я не могу определить на какое.
— Все нормально, — говорю я ему. — Здесь можешь читать все, что захочешь.
— Я… — начинает Джулиан, но осекается и
Он продолжает смотреть на меня с этим странным выражением в глазах.
Мне становится жарко. Наверное, вода в ванной была слишком горячей.
— Я помню эту книгу, — наконец говорит Джулиан, но у меня такое чувство, что он хотел сказать что-то другое. — Такая же была в кабинете отца. В его втором кабинете. Я тебе о нем рассказывал.
Я киваю. Джулиан держит в руке книгу. Это «Большие надежды» Чарльза Диккенса.
— Я ее еще не читала, — признаюсь я, — Тэк всегда говорил, что это его любимая…
Я втягиваю воздух сквозь зубы — мне не следовало упоминать имя Тэка. Я доверяю Джулиану, я привела его сюда, но он все равно Джулиан Файнмэн, а сила Сопротивления зависит от того, что знает о нас враг.
К счастью, Джулиан не реагирует на мою последнюю фразу.
— Мой брат… — Он кашляет, чтобы прочистить горло, и начинает сначала: — Я нашел эту книгу в его вещах. После того, как он умер. Не знаю зачем, не знаю, что я там искал.
«Дорогу назад», — думаю я, но вслух ничего не говорю.
— Я оставил ее себе, — Джулиан приподнимает уголок рта в улыбке. — Разрезал матрас и хранил ее внутри, чтобы отец не нашел. В тот день я начал ее читать.
— Понравилось? — спрашиваю я.
— В ней много всего запрещенного.
Джулиан отвечает медленно, словно переоценивает значение каждого слова. Он отводит взгляд в сторону, и на секунду в комнате повисает тяжелая пауза. Потом он снова смотрит на меня, и в этот раз улыбается, а глаза его радостно светятся.
— Но да, мне понравилось. Я думаю, это замечательная книга.
Я начинаю смеяться, сама не знаю почему. Наверное, из-за того, как он это сказал, напряжение в комнате исчезло, и мне стало легко. Нас похитили; нас били; мы убегали; мы не можем вернуться домой. Мы из разных миров, мы из враждующих лагерей. Но все будет хорошо.
— Я набрала для тебя ванну, — говорю я, — Вода уже, наверное, нагрелась. Можешь взять чистую одежду.
Я показываю на полки с аккуратно сложенной одеждой. К полкам приклеены бирки: «мужские рубашки»; «женские брюки»; «детская обувь». Не сомневаюсь, что бирки — дело рук Рейвэн.
— Спасибо.
Джулиан берет с полки футболку и брюки, а потом, немного поколебавшись, кладет «Большие надежды» обратно к другим книгам.
— А знаешь, — говорит он, — здесь совсем неплохо.
Я пожимаю плечами.
— Делаем, что можем, — отвечаю я, но в душе мне приятно.
Джулиан идет в ванную комнату, но, поравнявшись со мной, внезапно останавливается. Он застывает на месте, я вижу, как по его телу пробегает
— Твои волосы… — просто говорит Джулиан.
— Что волосы? — Я настолько поражена, что даже голос сел.
Джулиан на меня не смотрит, но я чувствую, как его тело реагирует на меня, и это еще хуже, чем быть объектом наблюдения.
— Они пахнут розами, — говорит Джулиан и, прежде чем я успеваю ответить, проходит дальше в коридор, а я остаюсь одна с выскакивающим из груди сердцем.
Пока Джулиан моется, я накрываю для нас ужин. Разводить огонь в старой печке нет сил, поэтому я достаю крекеры, открываю две банки фасоли и по одной — с грибами и томатами. Все, что не нуждается в готовке. Есть еще соленое мясо, но только маленькая баночка. Я, конечно, голодная как волк и могла бы, наверное, съесть целиком корову, но мы не должны забывать о других. Это закон.
В Убежище окон нет, поэтому здесь темно. Я нахожу несколько толстых, но коротких огарков свечей и расставляю на полу. Фонарь выключаю, чтобы не разрядились батарейки. Стола в Убежище тоже нет. Когда я жила здесь с Рейвэн и Тэком (Хантер вместе с остальными пошел еще дальше на юг, в Делавэр), мы ели так каждый вечер. Садились вокруг общей тарелки, прикасаясь друг к другу коленями, и наши тени плясали на стенах. Мне кажется, это была самая счастливая пора в моей жизни, с тех пор как я бежала из Портленда.
Из ванной комнаты доносится плеск воды и пение. Джулиан тоже умеет получать райское наслаждение от мелочей. Я иду к выходу и приоткрываю дверь. Солнце уже садится, по бледно-голубому небу плывут розовые и золотистые облака. Разбросанный вокруг Убежища металлический лом отливает красным, как тлеющие угли. Мне снова кажется, что слева происходит какое-то движение. Наверное, опять та кошка бродит среди руин.
— Что ты там высматриваешь?
Я резко поворачиваюсь кругом и случайно хлопаю дверью. Джулиан стоит совсем близко. Я не слышала, как он подошел. Я вдыхаю запах его кожи, он пахнет мылом и… мужчиной. Мокрые волосы завитушками спадают до линии подбородка.
— Ничего, — говорю я, а затем, просто потому, что он стоит тут и смотрит на меня, добавляю: — Выглядишь почти как человек.
— Я и чувствую себя почти как человек, — отвечает Джулиан и проводит рукой по волосам.
Он подобрал себе простую белую футболку и джинсы, которые ему по размеру.
Я рада, что Джулиан не задает много вопросов о хоумстиде, о том, когда он был построен и кто здесь останавливается. Хотя ему наверняка очень хочется это знать. Я зажигаю свечи, и мы садимся по-турецки на полу. За едой нам не до разговоров, но, когда мы наедаемся до отвала, начинается настоящий разговор. Джулиан рассказывает мне о том, как рос в Нью-Йорке, и расспрашивает о Портленде. Оказывается, в колледже он хотел изучать математику. А я рассказываю ему о том, как увлекалась кроссом.