Панкрат
Шрифт:
— “Джохар”, — краснея от натуги, произнес он. — И три единицы.
Панкрат пробежал пальцами по клавиатуре, вводя пароль по требованию программы. На какую-то долю мгновения у него возникло ощущение, что Рашид его обманул, но тут раздался негромкий писк и на экране появилась надпись “Access granted”. Затем экран мигнул, и по нему побежали цифробуквенные комбинации. Буквы были латинскими, цифры — самыми что ни на есть обычными.
— Молодец! — Суворин с оттяжкой хлопнул боевика по плечу, от чего тот присел с мученическим выражением лица. — Заслужил, заслужил.
С
— А что это за цифры, кстати? Буквы еще какие-то… — поинтересовался Суворин у Рашида, развернувшегося ко всем спиной и начавшего отливать, о чем возвестило громкое журчание струи.
Тот не отвечал, всецело погрузившись в такой желанный в последние сутки для него процесс отправления одной из основных физиологических потребностей. Суворин, ожидая, когда он закончит, закурил и отошел к костру.
Илза уже прибралась — вылила остатки супа в уголья, которые в свою очередь засыпала песком и заложила дерном, предусмотрительно нарезанным широкими полосами. Управившись “по хозяйству”, она села на вещмешок под деревом, спиной оперевшись о ствол. Между ней и спецназовцами, до этого непонимающе глядевшими на “выверты” Суворина, после его рассказа возникла какая-то враждебная холодность. Оружия у нее не было — Панкрат отобрал у наемницы “ингрем” сразу же, как только увидел, кто скрывается под маской, и пришел в себя после первого шока. Она сидела, прикрыв глаза, под которыми темнели большие круги, и, кажется, дремала. А может быть, внимательно слушала и следила за происходящим из-под полуопущенных век…
Суворин отчего-то чувствовал себя неловко и сам на себя за эту неловкость, не к месту проявившуюся, злился. Не было у него никаких причин для того, чтобы отнимать у Илзы оружие. Свои намерения она ясно продемонстрировала уже тем, что спасла его, Панкрата, от верной гибели и выкрала этого чертова Рашида. Какие еще нужны верительные грамоты? Это с одной стороны, думал Панкрат. А с другой — руки этой женщины, еще молодой и привлекательной внешне (лет тридцать, не больше), по самые плечи в крови российских солдат.
Она убила Ирину… Суворин всегда помнил об этом и, когда думал о этом, начинал сожалеть о том, что не позволил в тот раз “охотникам” разгуляться. Его рука сама тянулась к оружию, и больших трудов стоило успокоить себя, “заговорить” жажду мести обещаниями типа “как только, так сразу”. Илза чувствовала это, и он часто ловил на себе ее испуганный взгляд.
Что могло привести ее, белую женщину, к чеченским бандитам? Он тщетно пытался ответить на этот вопрос сам себе, не желая прямо спросить об этом у Илзы. Он вообще не хотел с ней заговаривать о чем бы то ни было.
Тривиальные причины вроде “срубить капусты” не выдерживали никакой критики. Где-то на подсознательном уровне Панкрат ощущал, что не все так просто, не одними деньгами (а может быть, и вообще не ими) объясняется такой поворот дела. По опыту он знал, что если человек продается, то это навсегда, и хозяина сменить способен лишь при условии, что новый заплатит больше.
Докурив, Суворин втоптал окурок в серую, нездоровую, пористую
— Так что ты хочешь мне рассказать? — наконец спросил он, обращаясь к Рашиду, застегнувшему уже штаны и теперь стоявшему, опираясь о железный бок вертолета.
Опираться приходилось потому, что ноги чеченца так и оставались связанными.
— Не понимаю, — отрицательно покачал головой Усманов, глядя в глаза Панкрату. — Я ничего не хочу рассказывать. И не хотел. И.
— Что это за комбинации? — резко спросил Суворин, давая понять, что заигрывания закончились. — Я не собираюсь ждать, когда тебе снова посцать захочется, понял?!
— Ничего не знаю, — ответил Рашид, по-прежнему не отводя взгляда. — Все должен был объяснить курьер.
— Не дури, — устало произнес Седой, вытаскивая из-за ремня пистолет.
Вместо “беретты”, выброшенной в приступе ярости на поляне в горном лесу, он отыскал в оружейных ящиках, сложенных в вертолете, недурственную замену — австрийский пистолет для вооружения спецподразделений с емкостью магазина в три десятка патронов и массой чуть больше килограмма, отчего оружие в руках казалось игрушечной имитацией настоящей “пушки”.
Рашид бросил быстрый взгляд на пистолет. Суворин с нарочитой неторопливостью передернул затвор, потом направил ствол точно в переносицу чеченца.
— Послушай, что я тебе скажу, — начал он, медленно опуская пистолет все ниже. — Ты, конечно, можешь и дальше утверждать, что ни фига не знаешь и все такое… Я не буду тебя убивать — это было бы слишком легко. После того, что ты и головорезы под твоим командованием натворили здесь, смерть была бы для тебя настоящим подарком.
Он сделал паузу, которую расчетливо затянул почти на целую минуту, предоставив Усманову гадать, что же такое с ним собираются сделать. Потом продолжил, держа руку с пистолетом на уровне пояса:
— Так вот, убивать тебя я не буду. Я буду тебя пытать.
Сказав это, он спиной ощутил упершиеся в него взгляды Чепрагина и Шумилова.
— Кишка тонка… — протянул, храбрясь, Рашид, впрочем, без особой уверенности в голосе. Суворин усмехнулся.
— Еще неделю назад была бы тонка, — ответил он, сунув пистолет обратно за ремень. — Но сейчас мои моральные принципы несколько изменились. Я думаю, что было бы очень даже неплохо проделать с главным освободителем кое-что из того, что проделывают его так называемые солдаты с беззащитным мирным населением — как с русским, так и со своим собственным. И знаешь, с чего я начну?
С этими словами он сделал шаг вперед и резко подался к Рашиду, приблизив свое лицо к его лицу. Тот от неожиданности отшатнулся, позабыв о том, что ноги связаны, и с размаху сел на пятую точку.
— Слушай, что я придумал… — свистящим шепотом произнес Панкрат, наклоняясь над упавшим чеченцем. — Сначала я отрежу тебе яйца. Это не оригинально, согласен. Но потом я сделаю из них омлет и заставлю тебя сожрать, — он выпрямился и в задумчивости почесал затылок, сделав вид, что напряженно обдумывает только что пришедшую в голову мысль. И тут же просиял: