Папа-будда

Донован Энн

Вдруг понимаю, что в комнате тихо: Вишана молчит, и все смотрят на меня.

— Джимми?

— Простите, ринпоче, я задумался. Что вы сказали?

— Я спросил, как вы медитировали вчера и сегодня, как успехи?

— Говоря по правде, пока трудновато.

— Почему?

— Мысли так и скачут. Не могу сосредоточиться. А я уж было решил, что у меня стало получаться…

— Такое бывает. Просто нужно высидеть. Я заметил вчера, что вам было не совсем удобно. Садиться на пол вовсе не обязательно. Возьмите стул, может, будет легче.

— Я думал, так

правильнее. В Центре нам велят сидеть на полу, чтобы мы не теряли связь с землей.

Вишана улыбнулся. Все равно, не нравился мне он чем-то. Может, английский этот его акцент, или что он разоделся, как тибетский, хотя сам не из Тибета, — не знаю, в чем тут дело, но только меня от него уже воротило.

— Верно, это идеальная поза. Но не забывайте: на востоке привыкают к ней с детства. Там в домах нет стульев.

— Слыхал об этом.

— Нельзя рассчитывать, что за короткое время вы научитесь сидеть правильно. Иногда лучше на время забыть про позу лотоса. Главное, чтоб было удобно, так легче сосредоточиться.

— Ладно, я попробую.

— И я тоже, если можно.

Это сказала та женщина, которая обратилась ко мне вчера за ужином. Когда мы медитировали, она сидела по-восточному.

— Если так долго сидеть, у меня начинает болеть спина. Может, я слишком зациклилась на том, чтобы сидеть правильно.

— Вам решать, — говорит Вишана.

Потом, в перерыве на кофе, эта женщина подошла ко мне и села рядом. Высокая, коротко стриженная, с огромными серьгами. Я не мог бы сказать, сколько ей лет — тридцать пять, сорок пять или около того. Одета во все черное, только на плечах цветастый платок.

— Я Барбара, — говорит.

— Джимми Маккенна.

— Из Глазго?

— Точно так, я и мой говор.

— Я жила в Глазго три года. Мне город очень понравился. Прекрасная архитектура.

— А где сейчас живешь?

— В Эдинбурге. Я там родилась и выросла.

— Эдинбург тоже ничего. Энн Мари нравится ваш замок, а когда она была маленькая, мы ездили в Музей детства. Теперь-то она уже подросла.

— Энн Мари твоя дочь?

— Ну да.

— А сколько ей лет?

— Двенадцать. В этом году пошла в среднюю школу. А выглядит она даже старше. Высокая слишком для своих лет. А у тебя дети есть?

— Нет. — Берет чашку. — Пойду отнесу. Похоже, сейчас начнут. Потом еще побеседуем.

— Ладно.

На следующем занятии Вишана рассказывал про реинкарнацию. Вот чего я никак не мог толком усвоить. По-моему, раз уж ты помер, так помер. Мне казалось, что сказки про ад и рай и воскресение из мертвых, на которых я вырос, — это чушь та еще, но по сравнению с реинкарнацией там полно здравого смысла. То есть, по крайней мере, ты — это ты, сначала живешь тут на земле, потом где-то еще. Все просто. Но если твоя душа все время переселяется, почему же ты не помнишь, кем был в прошлой жизни? Или ты каждый раз другой человек?

Почему-то раньше, когда я приходил к ламам, меня это не волновало. Я знал, что они во все это верят, но ни о чем не расспрашивал. Приходил себе, медитировал, пил чай и шел домой — и мне

этого хватало. Мне с ними было уютно - они такие чудные, и от их взгляда делается хорошо на душе. Но этот парень, Вишана… Он, конечно, не виноват, только с ним все не так. В общем, сидел я, смотрел на деревья в окне, в животе у меня урчало, и я все думал, скорее бы обед.

Опять нам дали суп — тот самый, что не доели вчера за ужином, только едва разогретый. Терпеть не могу, когда суп чуть теплый, но остальным было все равно: одни молча уплетали свою порцию, другие обсуждали реинкарнацию.

— Как ты думаешь, Элис, кем ты была в прошлой жизни? — говорит одна полная дама, крашеная брюнетка с растрепанными, как у ведьмы, волосами.

— Клеопатрой, — отвечает ее приятельница, убирая свои пряди, чтобы в суп не попали. Странно, почему-то у всех тут волосы либо длинные и непослушные, либо стрижены почти под ноль.

— Ну-ну, — говорит брюнетка. — Все считают, что были Клеопатрами. Никто не хочет быть как все.

— Могу я помечтать? Ну, а ты как? — спросила Клеопатра, кивая в мою сторону. — Что делал в прошлой жизни?

— А черт его знает. Если честно, я вообще не понимаю, что это за зверь такой, реинкарнация.

Тут они расхохотались.

— Чего захотел, — говорит Элис. — Если б ты все понимал, тебе бы тут нечего было делать!

Я не мог понять, надо мной они смеются или нет, но тут меня выручил Джед. Он сказал медленно и серьезно:

— Дело вовсе не в том, откуда мы пришли. Дело в том, куда мы идем.

Гари оживился.

— Верно. Неважно, кем ты был в прошлой жизни, — главное, кем станешь в следующей.

— А я-то думала, надо жить настоящим, — сказала Барбара.

Приятельница Элис перестала есть и подняла ложку, как бы всех благословляя.

— Воистину, настоящее включает в себя и прошлое, и будущее. Нужно связать их воедино.

— Аминь, о мудрейшая, — сказала Элис. — Неужто на тебя просветление снизошло? Поздравляю, Ширли.

— Зови меня Клеопатрой, — ответила та и снова принялась за суп.

До дежурства оставался еще целый час, и, чтобы как-то убить время, я решил прогуляться. Кругом было жутко тихо и красиво: холмы, невозделанные поля, на которых пасутся овцы, деревья в осенней листве. Не часто мне доводится так вот гулять. Иногда выпадает работа за городом, но то другое дело: ведешь машину, следишь за дорогой, да еще ребята галдят, музыка на полную катушку - тут не до пейзажа.

После того разговора за обедом мне полегчало. Элис и ее подруга меня рассмешили. И они, похоже, не понимают что к чему. Может, не такой уж я тупица. Вообще, меня это всегда волновало, я бы даже сказал «возбуждало», если бы слово не намекало на интим; здорово слушать, как люди обсуждают разные идеи, интересуются тем, что непонятно. На работе ребята засмеяли бы меня с потрохами, если б я только заикнулся о чем-то серьезном. С Джоном говоришь про футбол, с Лиз - про Энн Мари, домашние дела и все такое. А о том, что в это не умещается, поговорить и не с кем.