Paradisus
Шрифт:
– Я заплачу тебе! – заорал я.
Дверь с лязгом закрылась.
– Ничего, скоро он принесет еду, и тогда я попробую еще раз.
Марина с презрением посмотрела на меня.
– Чего ты? – от бессилия я разозлился. – Вчера ты как будто была готова
достойно умереть вместе. Или жалеешь, что не приняла предложение Киркорова?
– Пошел ты.
Марина снова отвернулась к стене, чтобы пролежать так до самого вечера.
Вечером стрелок принес жратву, и я не заговорил с ним. Молча принял
миску.
тварку.
Когда стрелок забрал посуду и направился к двери, нестерпимо, до дрожи,
захотелось крикнуть: «Постой!», но я не крикнул, провожая взглядом нашу
последнюю надежду на спасение. Погас свет, хлопнула дверь. Вот и все. Дальше
– только ночь и казнь.
– Упрямый осел, - раздался в темноте голос Марины (в нем не было злости -
только усталость).
Да, Марина. Я знаю.
Она снова заплакала, и я от бессилия снова прикусил свою руку.
Боль снимает боль. Одна боль убивает другую.
Кап-кап. Я представил, как ржавые капли разбиваются о камень. Одна
капля, другая, третья… Дыхание Марины ровное, тихое: спит. Кап-кап. В окошке -
несколько колючих морозных звездочек: значит, ночь. Капля набухает где-то на
потолке, становясь все грузнее, наконец, срывается, ударяется о пол – кап!
–
разлетается на мельчайшие брызги. Тьма, ни зги не видно, но я-то знаю, что так
оно и есть.
Киркоров стоит перед вальяжно развалившимся в кресле отцом
Никодимом. На одном глазу певца Армии – черная повязка, на другом - нарост
запекшейся крови. У отца Никодима почему-то нет бороды, и он одет в халат
сотрудника ЯДИ прикрытия.
– Ты просрал испытание, непретендент. Стрелком тебе не бывать.
– Ваш крест, я не за тем пришел к вам. У меня есть информация,
которая может вас заинтересовать.
– Едва ли.
– Это касается возрожденцев.
Лицо отца Никодима вытягивается, становится серьезным.
Муть обволакивает говорящих, слышен только голос Киркорова:
– Я вижу всполохи, ваш крест. Они кричат мне, что я люблю петь, люблю
славу. И это правда. Резервация не вытравила из меня певца. Позвольте мне
служить вам, служить Армии тем, что я умею лучше всего.
Малышка,
Летучая мышка
И я тебя съем.
Счастье, зайка моя,
Лишь передышка
Единственная моя.
Пение Киркорова невыносимо. Замолчи.
– Андрей.
Светом отраженная,
Я твой зайчик.
– Андрей!
В тонком лунном сиянии – пятно лица. Широкого, как заходящее солнце.
– Шрам!
Гиганту-игроку, казалось, было тесно в промежутке между моей камерой и
камерой Марины.
Виднеющаяся из-под прорванной кофты мускулистая волосатая грудь
тяжело вздымалась, в уголках губ и на клочковатой бороде – засохшая слюна.
Глаза Шрама блестели.
– Андрей, я за тобой, – прошептал он.
Испуганно вскрикнула Марина.
Гигант, вздрогнув, обернулся.
– Марина, это Шрам, - поспешно сказал я. – Он пришел спасти нас. Шрам,
ключи у караульного.
– Хрен с ними, с ключами.
Игрок ухватился двумя руками за прутья решетки. На толстой, как ствол
дерева, шее вздулись извилистые вены.
Металл поддался богатырской силе, лязгнув, переломился. Я поспешил
скользнуть в образовавшуюся в решетке щель. Дьявол подери - свобода!
– Скорее, - поторопил я, и Шрам вцепился в решетку Марины. Девушка
смотрела на него во все глаза. Ну, еще бы, - такого м олодца не каждый день
увидишь.
Освобождение Марины стоило Шраму б ольших усилий. Казалось, ржавые
прутья вонзились в ладони, но гигант не замечал боли.
Шрам заскрипел зубами, свитер трещал на его спине. Лязгнуло железо, и
один из прутьев покинул паз, оставшись в руках игрока.
– Живей, Марина.
Я помог ей выбраться из клетки.
– За мной, - бросил Шрам, вытирая ладони о джинсы. Он направился к
двери, пригибаясь, чтобы не врезаться в притолоку.
В комнатке охраны горела лампочка, освещая навалившегося на
столешницу стрелка. Его голова была свернута могучими руками, направленные в
потолок стеклянные глаза отражали свет.
– Постой, Шрам.
Он обернулся. На широком раздвоенном лице - тревога, страх и
недовольство.
Быстро обшарив труп стрелка, я снял с него кобуру с пистолетом.
– Теперь пошли.
Ночной морозный воздух, коктейль из снежинок и звезд, хлынул в легкие.