Paradisus
Шрифт:
– Невзоров, - прошептал я. – Директор ЯДИ в Обнинске.
Он кивнул.
– Здравствуй, Островцев.
… Избитый Андрюшка - на полу. Директор вытирает платком лоб,
говорит:
«Проклятая жара. Прямо Бангладеш. Даже кондиционеры не
справляются»…
– Это ведь ты, - сказал я, смотря Невзорову прямо в глаза. – Ты
спровоцировал
Невзоров отвел взгляд.
– Не спорю. Андрюшка оказался под рукой как раз вовремя. Неопытный
сотрудник, отягощенный семейными проблемами, когда-то имевший точки
соприкосновения с диссидентом… Американцы находились на взводе из-за
военного конфликта в Азии и, получив из твоих рук неопровержимое
доказательство выработки Россией невзория, просто не могли не нанести
превентивных мер. Так начался День Гнева…
– И ты его творец, - проговорил я.
– И ты, Островцев.
Последнее замечание я пропустил мимо ушей.
– Но зачем?
– Что – зачем? Зачем – День Гнева?
Невзоров дружески хлопнул меня по плечу.
– Ты чудак, Андрей. Если б апокалипсис не случился тогда, он неминуемо
произошел бы позже, но в более изощренной форме. Люди заигрались,
превратились в мусор. Нужен был веник. Ты помнишь Президента?
– Нет.
– А я помню. Это не всполох, я помню – и все. В отличие от тебя, в отличие
от всех, мне не пришлось спать…
– Ну, конечно, ведь ты состряпал апокалипсис и, конечно, позаботился об
укрытии для себя.
– Умный ты парень, Андрей, - засмеялся Невзоров. – И словечко
«состряпал» как нельзя лучше подходит… Так вот, президента избрали на волне
всеобщего желания «очистки». Его ждали как мессию, в вожди записали, в
Моисеи, а он оказался сумасшедшим… Какая трагическая нелепость! Все его
ужимки, блеск глаз, речи во время предвыборной кампании, принимаемые нами за
признак гениальности, за огонь, оказались просто-напросто признаками
шизофрении. Но это еще полбеды. Беда в том, что президент не был человеком.
Я перестал понимать Невзорова.
– В такие моменты народ исторгает из своего терзаемого тела гения. Этим
гением волей судьбы оказался я. Видит Бог, я не желал этого. Мир стоял на
пороге порабощения Искусственным Интеллектом… Внешне это никак не
проявлялось, но я говорю тебе, как ученый. И единственным способом избегнуть
диктата машин – было ввергнуть человечество в доисторический хаос и дикость.
Новый мир уже создан, Андрей, и твои старания тщетны.
Усталость одолела меня. Хотелось сесть на пол, прислониться
ни о чем не думая, просидеть так до утра. Или уже утро?
– Ну, что скажешь?
– Ваш крест, или как тебя там, - проговорил я. – Ты создал этот мир, так
пользуйся им на здоровье. Я устал, и больше не попытаюсь поставить палку в
колесо.
– Отрадно. Но я хотел бы иного. Я хотел бы, чтобы ты присоединился ко
мне.
– Этого не будет, ваш крест.
– Почему?
– Я же сказал, что устал.
Невзоров поиграл желваками.
– Жаль, черт подери. Ты мог бы быть мне полезен.
– Отпусти нас, ваш крест. Мы просто уйдем в Джунгли.
Он бросил взгляд на Марину.
– К сожалению, это невозможно. Вы несете угрозу Резервации и будете
казнены.
– Мразь, - проговорил я, не испытывая никаких эмоций. – Просто мразь.
И опустился на пол.
9
ДВЕ КЛЕТКИ
Откуда-то сверху прилетела ржавая холодная капля и распласталась по
щеке. Я словно и не заметил этого. Держась за железные прутья, смотрел перед
собой. Там, в зарешеченной каменной нише, освещенной тусклой лампочкой,
стояла Марина, так же как и я, ухватившись за шершавые от ржавчины прутья.
Некоторое время мы молчали, глядя друг на друга. Наконец, Марина сказала:
– Что нам теперь делать, Андрей?
Я не ответил.
– Они казнят нас.
Ее голос звучал равнодушно, мертво. Он испугал меня.
– Марина, не надо отчаянья. Я спас Лорд-мэра и не верю, что он не пощадит
нас.
Лицо моей женщины немного просветлело.
– Дай-то Бог, Андрей. Я хотела сказать тебе, что здесь…
Она дотронулась рукой до живота.
– Я знаю, Марина.
– Да?! Откуда?
– Из сна.
– Так я тебе снилась?
Счастливо засмеялась.
Холодные капли срывались с сырых стен, и от этих же стен отражался
женский смех.
По каменной лестнице застучали подошвы ботинок: стрелок принес еду. Он
с удивлением посмотрел на Марину: еще бы, - смеяться в застенке, накануне
казни… Сумасшедшая?
– Солдат, что на ужин?
– спросил я.
– Тварка, конунг.
Марина попросила пить, и стрелок передал ей бутыль с водой. Я же
принялся за тварку.
Караульный присел на нижнюю ступень, насвистывая что-то.
– Что слышно про нашу казнь, боец? – спросил я, прожевав мясо.
Стрелок вздрогнул, взглянул на меня.
– Вообще-то мне не положено разговаривать с заключенными, - нехотя
ответил он. – В бараке болтают, что послезавтра, как раз перед большим походом