Paradisus
Шрифт:
содрогнуться. В отряде, под самым моим носом Машенька пользовался
Николаем, как женщиной.
Метель. В воздухе - удушливый запах горелого мяса; на месте костра - куча
пепла, в центре которой время от времени возникают красноватые язычки.
Поезд притих, из печных труб не сыплются искры, а поднимается ровными
столбиками сизый дымок.
– Что ты задумал, конунг? – голос Николая
– Заткнись.
Этот сопляк уже, похоже, наложил в штаны. Если бы не зеленка, я,
возможно, так и не узнал бы о происходящем в моем отряде. Мне захотелось
повернуться и разбить Николаю нос, но я лишь ускорил шаг.
Продвагон темен и тих, как преисподняя. Я стукнул по дощатой двери
кулаком.
– Кто? – голос Машеньки сонный и злой.
Не отвечая, я постучал снова.
– Я сейчас тебе по башке постучу.
Начальник продвагона появился в дверном проеме, тускло освещенный
огнем печки. Я ударил по заспанной роже кулаком, вложив в удар всю силу, на
которую способен. Машенька спиной упал в вагон, что-то загремело, должно быть,
опрокинулись коробки с пайками. Я вошел, пропустил Николая, закрыл дверь.
– Конунг?
– прохрипел Машенька, держась за разбитый рот. Между пальцами
показались темные струйки. Он осоловело таращился, еще не понимая, что
происходит.
Мало-помалу его взгляд очистился, изумление сменила звериная
настороженность.
– Ты ох.ел, конунг?
– Мразь.
Ярость прорвала плотину. Не видя ничего вокруг, я сшиб Машеньку с ног и
принялся избивать, не давая отчета, куда именно попадают носы кованых
ботинок.
– Конунг, прекрати, – крик Николая донесся до меня из-за границы моей
ярости.
Машенька лежал на полу лицом в потолок, в окружении коробок с пайками,
рот его пузырился красным. На черепе кожа рассечена, показалась кость,
спутанные черные волосы запеклись кровью.
– Возьми, - я достал из-за пояса и протянул Николаю нож.
Он отшатнулся.
– Чего же ты, Николай? Прикончи его, ведь он мучил тебя.
– Спрячь нож, конунг, - пробормотал Николай.
– Уверен?
– Спрячь.
Я сунул нож за пояс.
– Тогда пойдем отсюда.
Однако прежде чем мы покинули вагон, Николай задержался над своим
мучителем, плюнул ему в лицо.
– Сволочь, - процедил сквозь зубы.
3
КАСТРАТ
До Твери остался один перегон, и я приказал
усердствовать: питеры могли взорвать мост, либо раскурочить железнодорожное
полотно.
Стрелки, уже предупрежденные, что в Твери нас ждет отнюдь не зачистка,
сидели по вагонам нахохленные, злые, полные нехороших предчувствий. Мои
слова о том, что у каждого есть возможность стать героем, первым москвитом,
схлестнувшимся с питерами, не возымели действия. Самир буркнул в моем
присутствии: «Конунгу известен рецепт нашей смерти». Я предпочел сделать вид,
что ничего не услышал.
Я не мог ни в чем винить бойцов, так как ощущение, что мой поезд идет в
никуда, не покидало меня, и это несмотря на то, что план внезапной блокировки
противника на развалинах города, уничтожения техники, сформировался в моей
голове и нельзя сказать, чтобы он был плохим. Но одно дело, – план, другое – его
воплощение. Уж очень густыми красками описывал Шрам силу питеров. Да, Шрам.
Что же с ним сталось? Неужели его сожрали твари? Удастся ли найти другого
осведомителя?
– Николай, ты помнишь Шрама?
Истопник возился у печки, пытаясь всунуть в узкое отверстие толстое
полено. Мы с ним, даром, что жили в одной теплушке, разговаривали мало, и
каждый раз Николай вздрагивал от звука моего голоса. Вздрогнул он и сейчас, как
мне показалось, несколько резче, чем обычно.
– Помню, Артур.
Николай, наконец, управился с поленом.
– А почему ты спросил, конунг?
– Почему? Даже не знаю…
Просто не было бы Шрама, и отряд на полных, вовсю раздуваемых
Олегычем, парах несся бы к верной гибели. А так… Поборемся. Пожалуй, я
погорячился, натравив на следопыта зачгруппу, но сделанного не воротишь, как
небу не вернуть летящий к земле снег.
После зачистки в Ярославле и срочного направления в Тверь прошло семь
дней. Всего неделя, а как много вместила она в себя – и черепаший ход поезда, и
бесконечные, выматывающие душу остановки, и потасовки томящихся без дела
бойцов, и выходку Шрама, и стычки с Самиром и Машенькой, и костер… Нет, не
неделя прошла, а вечность - глубокая, серая, беспокойная. Я, конечно, не сдюжил
бы, если б во сне не слышал твой тихий голос и, - Серебристой Рыбкой - не
плавал в зеленых глазах. Когда я вновь увижу тебя? И увижу ли?
Олегыч остановил состав неподалеку от моста, под которым, лениво
обтекая белые островки, разлеглась река.