Шрифт:
Утром Семен вышел из дому во дворик и некоторое время ходил кругами. В голове и во всем теле чувствовал он не то чтоб легкость, а нечто такое, летящее, потребность то ли делать немедленно какую-то работу, то ли бежать немедленно куда-то и зачем-то. Но бежать было некуда по случаю воскресенья, делать нечего потому же, а заниматься зарядкой, хоть и очень хотелось, Семен считал неприличным — вырос. «Дров бы нарубить», — подумал он и расстроился: какие тут дрова, тут газ.
В задумчивости Семен обошел дом вокруг. Тихо было по воскресному, и только в садике, за домом, стояли
— Это что же? — спросил Семен, — Это что же вы тут делаете, извиняюсь, и чем занимаетесь? — без угрозы спросил, с интересом, просто в самом деле стало ему интересно, что же это делают люди в воскресенье с утра в куцем садике за домом.
Те остановили спор и молча посмотрели на Семена. Был Семен по случаю выходного дня одет в чистую майку и тренировочные штаны — удобную городскую одежду. Армейский полубокс на его голове отрос до общих размеров, и надпись на груди «не забуду мать родную» уравновешивала строгая артиллерийская эмблема: две синих скрещенных пушечки на плече.
Оглядев Семена, люди в пиджаках собрались было спорить дальше, но один из них, седой, но выглядевший как-то наиболее молодо и бодро несмотря на очевидный возраст, посмотрел на Семена еще раз и заговорил с ним, как бы наскучив разговором с остальными:
— Вот эти линии — параллельные, — сказал он Семену. И на лицах летальных отразились понимание и тоска, и некоторая обида, как будто он объяснял не Семену непонятное, а им — давно и хорошо известное, быть может, известное им гораздо лучше, чем этому, седому, который и объяснил как-то по-своему, не так, как надо.
— Вот эти линии — параллельные, — очень дружески, как старому приятелю, повторил Семену седой.
А откуда они взялись? — спросил от нечего больше спросить Семен.
— Вот очевидный вопрос! — обрадовался седой, — Эти товарищи, — он широко показал на понурившихся остальных, — утверждают, что линии ниоткуда не взялись, а так и идут, так и тянутся из бесконечности в бесконечность и нигде не сходятся и не расходятся.
— Почему? — вежливо спросил опять Семен.
— Вот именно — почему! — еще более обрадовался седой, — Должны они сойтись или разойтись, как вы думаете?
— А-а, — понял Семен — это вроде рельсов на железной дороге: не сходятся и не расходятся.
— Нет, вы не так поняли. — чуть заторопился седой, а другие в пиджаках заулыбались, как будто Семен все понял именно так, как оно и было на самом деле.
— А занимаетесь-то вы чем? — поставил вопрос ребром Семен.
— Изучаем, — вздохнул седой.
— Что
— Да вот, линии эти — сходятся они или расходятся.
— Что же вы тут, в садике, изучаете? Слазили бы и посмотрели, — усмехнулся Семен.
Остальные засмеялись, а один сказал: «А что? Это, пожалуй, мысль». И снова стали спорить.
— Слушайте, а вы не могли бы сами слазить и посмотреть? — вдруг обратился к Семену седой.
— Хм, — усмехнулся Семен, — а зачем мне это?
— Но тут проблема очень большой важности, мировой значимости, — торопливо, как непонятливому ученику, объяснил седой, а вся его компания тихо, смутно заулыбалась и стала отворачиваться, будто присутствуя при чем-то неприличном.
— Да нужна мне ваша проблема! — обиделся Семен. — Дела больше нет — проблемы изучать.
— Нет, в самом деле, — загорелся седой, — Если бы вы сделали это, то оказали бы науке неоценимую услугу. И наука, — он посмотрел на Семена оценивающе. — Вас не забыла бы и в ответной услуге не задержалась бы.
— Нужна мне ваша наука, — отрезал Семен. — И услуг мне никаких не надо.
— А про Нобелевскую премию вы слышали? — пошел с козырей седой.
Что такое премия Семен знал, про эту самую не очень, но что премии бывают разные и что от премии, какой бы она ни была, ничего, кроме хорошего, человеку не бывает, — это он улавливал.
— Так что, за это — премия?
— Совершенно верно, — кивнула седая голова. Семен очень внимательно вот уже минуту смотрел собеседнику в лицо, и, кроме головы, теперь уже ничего не видел.
Это очень большая премия, — раздельно подтвердил седой.
— Ну так давайте, — сдался Семен. — Давайте, чем мерить, пока я не передумал.
Ему дали блестящий большой штангель.
— Вот видите, — показал седой, — сейчас штангенциркуль, — он примерил к линиям, — разведен точно на эту ширину. Ваша задача определить там, наверху, — он махнул рукой туда, где терялись в небе линий, — определить, сходятся они или расходятся, или остаются на той же ширине.
— А что ж вы сами, — засомневался опять Семен, — что ж не слазите и премию не получите?
— Да где нам! — устало махнул рукой седой, — Просто сил не хватит. Наша сила в другом: объяснить, обосновать. А потом, все мы утверждаем каждый свое, и где гарантии, что, узнав настоящий результат, тот, кто его получит, не изменит самую малость, чтобы больше соответствовал его теории? А вы — лицо незаинтересованное, человек со стороны; свежий глаз. Свежий взгляд на проблему…
— Давайте, — окончательно решил Семен. — Ремень у вас есть?
— Какой ремень?
— Какие ремни бывают? Брючный.
— Не-ет, у меня, видите ли, подтяжки, — растерялся собеседник, — А зачем вам?
— А как же я штангель держать буду? В зубах, что ли? Если в руке все время, то долго не пролазишь.
Ремень сняли с самого молодого из компании, тоже в очках, но лет всего на тридцать смотрелся мужичок. Семен затянул ремень на впалом, мускулистом своем животе, засунул за него штангель, поплевал на ладони и полез по линиям, благо — поднимались они в небо не прямо, а, как уже было сказано, под углом.