Паразит
Шрифт:
Он показал свою тетрадь, что я вижу! В течение двух минут я нёс самую возмутительную, антинаучную ересь.
Естественно, я решительно заявил юноше, что он неверно меня понял, но, сравнив его записи с записями остальных студентов, должен был признать, что он прав; действительно я высказал несколько нелепейших утверждений. Я поспешил сослаться на минутную рассеянность и хоть и выпутался с грехом пополам, но чувствую, что эта история повторится и не один раз, и последствия для меня будут самыми печальными.
До
26-го апреля. Прошло десять дней; и у меня за всё это время не хватило духу открыть свой дневник.
К чему писать о вещах, которые меня унижают и позорят?
Я поклялся, что больше ни разу не открою его.
И, тем не менее, такова сила привычки, что я опять сижу и записываю свои ужасные ощущения и переживания подобно тому, как один самоубийца записывал, что он испытывает под действием яда, его убивающего.
Итак, катастрофа, которую я предвидел, не заставила себя ждать! Не далее как вчера университетское руководство освободило меня от исполнения обязанностей профессора и заведующего кафедрой.
Это, надо сказать, было сделано самым деликатным образом, с оговорками, что такая мера временна и продиктована заботой обо мне, а также желанием предоставить мне возможность восстановить силы после переутомления. Но, так или иначе, дело сделано: я больше уже не профессор.
Лаборатория, однако, пока ещё оставлена в моём ведении, но я думаю, что и её у меня скоро отберут.
Факт, что мои лекции стали предметом насмешек для всего университета.
Моя аудитория всегда была до отказа набита студентами, приходившими посмотреть и послушать, что ещё выкинет или сказанёт чудак-профессор.
Обойдусь без подробностей, надо ли живописать своё унижение?
О, эта дьявольская женщина! Нет такого шутовства, такой глупости, которые бы она не заставила меня совершить.
Я начинал урок в ясных и пристойных выражениях, но у меня всякий раз бывало такое чувство, будто я на пороге умственного затмения.
Когда же я чувствовал на себе воздействие мисс Пенелосы, то противился ему яростно, изо всех сил. От огромного напряжения воли на лбу выступал пот, в то время как студенты, слыша бессвязные фразы, видя мои гримасы, хохотали во всю над обезьяньими ужимками своего профессора.
Затем, когда она полностью завладевала мной, то заставляла меня говорить самые величайшие нелепости. Я отпускал глупые остроты, впадал в сентиментальность, то и дело повышал голос, словно произнося тост, напевал популярные песенки, или невежливо уединялся ото всех с тем или иным ассистентом. Затем сознание вновь прояснялось, я продолжал, как ни в чём не бывало, и вполне достойно заканчивал занятия.
Не удивительно, что моё поведение стало
Проклятая колдунья!
И что всего ужаснее, так это моё полное одиночество.
Вот я смотрю в банальное английское окно, выходящее на не менее банальную английскую улицу с фланирующими по ней полицейскими, тогда как за мной скрывается какая-то зловещая, таинственная тень, не имеющая ничего общего ни с нашим веком, ни с этим миром.
В университетском городке, в средоточии сей страны науки и учёной премудрости я оказываюсь раздавлен, истерзан силой, о которой науке ровным счётом ничего не известно и перед которою она бессильна.
Ни один магистрат не согласится меня выслушать; ни одна газета не пожелает обсудить то, что со мной случилось. Ни один врач не признает симптомы моего состояния.
Самые близкие друзья увидят в этом лишь свидетельство моего умственного расстройства.
Я потерял всякий контакт с миром.
А, дьявольская женщина! Пусть она остережётся! Она доведёт меня до крайности. Если закон ничего не может сделать для вашей защиты, то, в соответствии с естественным правом, вам не остаётся ничего другого, как самим позаботиться о себе.
Вчера на Грейт-сгрит встретил мисс Пенелосу, и она заговорила со мной. Пусть она благодарит Бога, что мы встретились не на уединённой деревенской дороге.
Мисс Пенелоса с ледяной улыбкой спросила, не смягчился ли я немного.
Я не удостоил её ответом.
— Что ж, как видно, вам этого мало, — пригрозила она.
А, берегитесь, сударыня, берегитесь!
Однажды она уже была в моей власти. Быть может, не в последний раз.
28-го апреля. Итак, я уволен и больше не преподаю в университете, по крайней мере мисс Пенелоса уже не может преследовать меня. Два дня я наслаждался покоем.
Отчаиваться ещё рано, да и ни к чему.
Между тем все выражают мне сочувствие, признают, что моя преданность науке и тяжёлый характер проводимых исследований и опытов вывели из равновесия мою нервную систему.
Совет университета направил мне письмо, составленное в самых дружественных выражениях. Мне деликатно рекомендуют предпринять длительное путешествие, и надеются, что я поправлю пошатнувшееся здоровье, после чего смогу возобновить преподавательскую деятельность в начале летнего семестра.
В самых лестных выражениях отзываются о моих трудах и заслугах перед университетом.
Воистину, лишь в несчастье можно получить доказательства своей действительной популярности.
Этой твари, быть может, прискучит истязать меня, и тогда всё устроится. Да поможет мне Бог!