Шрифт:
Я ждал своего реципиента на тротуаре у проезжей части. Мок под дождём и ненавидел его всё сильнее. В ресторане ждать было нельзя. Это его пунктик. Он кайфовал, когда мы проходили внутрь вместе.
Улица пряталась в темноте, едва освещаемая тусклыми окнами домов и болезненным миганием фонарей. Они медленно гасли и зажигались вновь, повторяя бесконечный цикл. А когда лампы накалялись, на другой стороне дороги высвечивался щит с социальной рекламой: «Берегись паразитов! Они живут в нас, проникают в желчный пузырь и печень, вызывают воспаление и атопический дерматит. Мойте руки не менее 10 раз в день!».
Пока я читал, длинный чёрный лимузин поднял тучу мелких брызг и резко затормозил,
Машина долго стояла, но даже через непроницаемое тёмное стекло чувствовался самодовольный взгляд, провожающий каждую дождевую каплю, стекающую по моему лицу. Наконец, подошёл пожилой швейцар с прилипшими к щекам бакенбардами. Взялся мокрой посеревшей перчаткой за хромированную ручку и дёрнул дверь, тут же раскрыв, появившийся словно по волшебству, огромный чёрный зонт. Второй руки у него не было, только плоский рукав камзола, висящий под дождевиком, поэтому ему приходилось фокусничать.
Реципиент не торопился. Высунул в проём двери надутое пузо, обтянутое шёлковой рубашкой. Стукнул каблуком блестящей туфли по влажной ковровой дорожке, тяжело опёрся на подставленную руку швейцара, так что затрясся зонт, и выбрался весь.
– Акцептор, – будто нехотя, выдавил он. – Готовился, не покладая рук?
Тяжёлый голос не позволял его словам висеть в воздухе. Они моментально падали, и, чтобы разобрать скупые фразы, приходилось наклоняться. Может быть поэтому он так обожал поклоны?
Я даже не стал кивать в ответ на фальшивое приветствие, а почапал рядом, примеряясь к его шагам гейши. Но всё равно устал раньше, чем мы прошли в гостеприимно, для него, конечно, распахнутые двери. Когда-то и меня встречали перед ресторанами и провожали под восторженные взгляды к лучшим столикам.
Реципиент тяжело хрипел, выдувая воздух, поэтому на расшаркивания краснощёкого метрдотеля, лишь пренебрежительно махнул опухшей рукой.
Через залы мне тоже приходилось идти рядом. Опустив голову и не находя себе иного оправдания, кроме лютого голода. Я был собачонкой, которую пустили в кухонную подсобку, чтобы наградить обветренной костью. Разница лишь в том, что она не знала, как по-другому наесться, а я не мог.
Ресторан давил тяжёлыми бронзовыми подсвечниками на стенах, массивными каминными часами на полках, пожелтевшей лепниной и больным тусклым светом. От старого, мёртвого величия рот наполнялся густой, горькой слюной разочарования. Почему богатые выскочки всегда предпочитают стиль опошленной классики?
Когда мы добрались до ВИП-зоны, в моём животе бурлило так, что реципиент начал плотоядно улыбаться, но чтобы не испортить себе праздник, всё же одарил меня милостью.
В просторной комнате с собственным проходом на кухню, охотничьими гобеленами на стенах и почерневшим скрипучим паркетом ярко светила хрустальная люстра, компенсируя наглухо зашторенное окно. Прежде чем меня усадили за единственный стол, ресторанный гастроэнтеролог с бородавкой на большом пальце взял кровь и соскоб. Мимолётом глянул на зелёный индикатор экспресс-теста и долго возился с моим языком, задевая бородавкой мою щёку. Сначала он осматривал нитевидные и грибовидные сосочки с краю, а потом продвигался всё глубже, пока за листовидными, не дошёл до желобовидных рецепторов. Когда-то мне даже делали надрез, чтобы добраться до каких-то ферментов, чьи названия теперь приходят в кошмарах вместе с пакостной бородавкой.
После осмотра, я три раза прополоскал рот родниковой водой «Кристалл Трибьют Байкал», охлаждённой до температуры льда и сбрызнутой лимонным соком, пока челюсти окончательно не онемели. Потом выдали мою «кость» – безвкусную овсяную кашу, перемолотую до атомов. Несколько ложек клейкой дряни упали в
После этого мне позволили сесть за стол, перегороженный специальной ширмой, препятствующей распространению запахов и проникновению ненужных взглядов.
Реципиент давно сидел с другой стороны. Его приглушённый смех раздавался в те самые моменты, когда я давился при осмотре, и скрежетал зубами, глотая кашу. Он ждал, когда меня «настроят», попивая тот же «Кристалл Трибьют Байкал», только в голубых бутылках с надписью «Ограниченная партия». Из-за чего и так самая дорогая в мире вода, стоила ещё дороже.
Видеть, что именно он пьёт, я не мог, но за последние месяцы досконально изучил его привычки. Воду дешевле ста пятидесяти баксов, он за воду не считал. Это тот же putain de merde mauvais go^ut 1 . Простите за мой французский, иногда прошлое напоминает о себе.
1
putain de merde mauvais go^ut – чертово дерьмо с плохим вкусом
Чтобы ничего не отвлекало от процесса будущего наслаждения, мои руки приковали к столу ладонями вниз. С противоположной стороны болталась ещё пара наручников для следующего гостя. В рот мне вставили силиконовую капу. На глаза нацепили маску-блекаут. На затылок нанесли термопасту и ремнём притянули передатчик. Провода некоторое время касались кожи на шее, но потом их убрали. Ведь отвлекаться, даже на такую ерунду, я не имел никакого морального права.
Сигнал, как всегда, неожиданно, воткнулся в темечко, и с непринуждённостью двухдюймового бура, полез внутрь моей головы, безжалостно раскидывая мысли и даже самые интимные ощущения. Запретных уголков для него не существовало. Реципиент не платил за стеснительность и плевал на личное пространство, даже если оно находилось в чужой голове. Каждый поворот ментального сверла ломал барьеры и скрежетал костями черепа. Казалось, что вокруг отверстия вздуваются кровавые пузыри с пеной моего самоуважения и во все стороны летят ошмётки моего поруганного серого вещества. Что они уже заляпали бесценный передатчик и теперь брызги падают на белоснежную скатерть на столе. А бур визжит на пике возбуждения и проталкивается всё глубже и глубже…
Когда боль достигла границы красного коридора, а зубы, несмотря на защитную капу, затрещали, наступила долгожданная невесомость. На несколько мгновений, я высвободился из собственного тела. Эйфория окутала сознание. От волны лёгкости, поднимающей меня всё выше и выше, хотелось петь и танцевать. А потом, я рухнул обратно. Падшим ангелом слетел с небес и с оглушительным грохотом ворвался в обрюзгшую немощь реципиента.
Как будто влез в чужое дерьмо или блевотину.
Удушающая вонь гнилых кишок затопила, не позволяя дышать. Остатки силы воли с отчаянными криками лупили в ограждение моей тюрьмы, но не могли донести до мучителя ни одной посторонней мысли или чувства. Их автоматически отсекали ещё в базовых настройках передатчика. Клиент получал только мои вкусовые ощущения, остальное, за ненадобностью, блокировалось. Я мог смотреть только туда, куда смотрит он. Брать то, что берёт он. Жевать то, что он положил в рот. Идеальный раб.
Конечно, всё было устроено немного сложнее. Я, находясь в его «мозгах» собирал всю информацию о пище, тащил в собственное тело, перерабатывал во «вкусовой коре» где-то в её островковой доле под передней крышечкой, прилегающей к нижней лобной извилине. А потом отволакивал полученные электронные импульсы обратно, насыщал ими G-белки реципиента, которые ему специально вводили перед едой, и он начинал чувствовать.
Конец ознакомительного фрагмента.