Парфюмер Будды
Шрифт:
– Обязательно, – сказал он.
Таможенник развернул пару черных носков и проверил, что внутри.
– Я им расскажу.
В ее темно-карих глазах сверкнула злость.
– Нет, ты не расскажешь, – сказала она. – Ты не собираешься воспользоваться ни единой возможностью. Я тебя знаю. Ты будешь осторожничать. Пожалуйста, Се, не осторожничай. Нам надо рассказать людям, какая здесь ужасная цензура. Как они пытаются нас контролировать.
Понадобилось два года, чтобы Се начал доверять Кали настолько, чтобы признаться, что у него есть тайна. В итоге он рассказал ей, но утаил половину: «Хочу стать буддийским монахом». Это
Ее смутило его желание вести такую аскетичную жизнь, и она разозлилась, когда он не смог объяснить, почему монашество так много для него значит. Вместо этого она настаивала, что он должен присоединиться к ее друзьям, молодым радикалам, стремящимся изменить Китай, стать частью нового поколения, открыть двери.
Но его тянуло в другом направлении, обратно в исчезающий мир медитаций и уединения.
Даже ничего не понимая, она искренне хотела ему помочь.
Воспользовавшись умением преодолевать кордоны китайской интернет-цензуры, от его имени она рассылала по монастырям во всех частях света зашифрованные электронные письма. Веря, что он ищет духовного руководства, она никогда не догадывалась, что Се на самом деле сообщал в своих посланиях или что он пытался совершить.
И вот теперь Кали захотела изменить мир, а он собрался уехать, чтобы исполнить это. Се не мог сказать ей, что цель у них одна и что его поездка – это часть общих стараний. Но он мог хотя бы ее утешить.
– У тебя свой шанс, – сказал он. – В следующем году. На второй год у студентов всегда больше возможностей. Потерпи.
Теперь таможенник изучал кроссовки Се. Левый, потом правый. Даже вытащил стельки. У Се вспотела спина. Неужели это лишь попытка оттянуть время, пока прибудет более высокое начальство, чтобы арестовать его? Нет, они бы тогда вели себя по-другому. Тогда бы они не притворялись. Окажись он под подозрением, его бы просто арестовали.
– Ты должен запомнить каждую деталь, – Кали перешла от одной крайности к другой. Теперь искусство заставляло ее страдать. – Все картины и все скульптуры…
Но ни картины, ни скульптуры не имели значения. Не важен был ни Лондон, ни Рим. Все упование было на Париж. Надо было добраться до Парижа, преодолевая все возможные преграды между «здесь» и «там». Именно в Париже он должен сделать политическое заявление, за которое Кали будет им гордиться.
Как только он выберется из Китая. Если только правительство не догадалось о его планах. Если только он не сделает ничего, что вызовет подозрения у каждого из путешествующих с ним студентов, которые работают на министерство общественной безопасности.
У правительства повсюду были свои шпионы, простые граждане, активные на работе или в университете. Все они вели слежку и умели приспособиться, все были обучены наблюдать и докладывать о необычном поведении.
Се подозревал, что завербованные студенты во время поездки будут особенно внимательны, будут следить за ним, куда бы он ни пошел. Будут фиксировать каждое его движение. Не практикуй он медитацию, он давно стал бы до крайности нервным.
Именно этого хотели спецслужбы. Чтобы люди знали и боялись. Всеобщий контроль над гражданами.
Он собирался объявить им войну. Все время повторять свою мантру, постоянно переключать
Если спецслужбы узнают, если догадаются, что годы перевоспитания не подействовали, другого шанса у него не будет. Если начальство догадается, что он помнил о своем предназначении, об убийстве учителей, и более того, что знает о том, что он Панчен-лама, появления которого они так боялись, то ему никогда не удастся воссоединиться с Далай-ламой.
В план поездки входили экскурсии в Рим, Лондон и Париж, но Се думал не о знаменитых музеях этих городов. В своих мыслях Се видел только очень маленький музей посреди парка. Независимо от того, сколько вокруг будет людей, именно в этой галерее все изменится.
Только бы спецслужбы не обратили на него внимания и не узнали. Если такое случится, он не сможет покинуть Францию живым.
– Вот бы мне спрятаться в твоем чемодане, – с грустью произнесла Кали.
– А куда мне деть свои вещи?
– В Лондоне ты сможешь купить новые.
– А как мне тебя протащить через пограничный контроль?
– Я тебя умоляю, на пограничном контроле в Лондоне никто чемоданов не открывает.
Ее искренность заставила Се рассмеяться, а от этого засмеялась и она.
– Значит, договорились? – спросила Кали. – Как только он закончит потрошить твою сумку, я туда заберусь.
Как уже бывало много раз, Се вдруг захотелось иной судьбы, в которой можно было бы обнять эту девушку, любить ее, радоваться земной жизни. Но ему было предназначено то, во что он верил, что было его кармическим долгом. Он вынужден был следовать этому пути, чего бы ему это ни стоило.
– Товарищ Пин? – произнес в микрофон служка. – Теперь покажите ваши билеты.
Се просунул билеты в щель и стал наблюдать, как офицер изучает их. У него свело желудок, когда тот нахмурился. Он почувствовал, что Кали взяла его за руку.
Глава 17
От ночного путешествия и постоянного беспокойства Жас обессилела. Она закрыла глаза, но в такси уснуть было ничуть не легче, чем в самолете. Чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее она тревожилась. Жас не была в Париже шестнадцать лет. Бабушка жила на юге в Грассе, вместе с остальными родственниками: тетушками, дядями, кузенами. Даже Робби переехал туда. Все, кроме отца, которого она в любом случае не желала видеть. Ни до его болезни, ни потом.
Робби.
Где же Робби?
Даже в детстве они были противоположностями. Почему-то она грустила там, где он радовался. Но у них было и много общего. Они заботились друг о друге. Несмотря на разницу в возрасте, они были отличными друзьями. Для своего возраста Жас была слишком молодой, а Робби слишком взрослым. В особняке вдвоем они придумывали миры, которые завоевывали вместе, и игры, занимавшие их во время долгих, скучных дней, когда отец работал, а мама пребывала в меланхолии.
Одна придуманная игра, Игра Невозможных Ароматов, стала их наваждением. Сидя за детским парфюмерным органом, который сделал для них отец в игровой комнате, они готовили душистые смеси, которыми можно было бы пользоваться, как словами. У них был целый словарь ароматов, которые они использовали как тайный язык. Были у них запахи смеха, страха, счастья, злобы, голода и утрат.