Парни
Шрифт:
— Тоже знаю.
— И мать будет в обиде.
— И это знаю.
Отец вспылил:
— Видно, и впрямь ты коммунист. Нет тебе от меня отцовской ласки, нет. И матери денег не шли. Не надо. Иди!
Он толкал сына от себя, а тот упирался.
— Уходи, — кричал отец, — чтобы духу твоего здесь не видно было! Так и матери пропишу.
Сын отошел к шоссе и, обернувшись, крикнул:
— Помни, Михеич, мое слово, помни!
— Нет тебе благословенья, сукин сын, нет отцовского благословенья.
Сын махнул рукой угрожающе. А отец стал неистово креститься на восток.
Глава XXIII
30 000 ПРОФСОЮЗНОЙ МАССЫ
Иван пробегал глазами по только что врученной ему начальником поста листовке, изредка оглядываясь по сторонам. Меж громаднейших взметов глины, поднятой со дна фекальных каналов, суетливо проходили люди. То были озабоченные десятники и хозработники материальных складов. Попался вскоре и Михеич, крикнув:
— Баржи с людьми подходят, а распорядителей ваших нет как нет. Ну и деятели, ну и трудовички! Беги скорее ты!
Луч утреннего солнца пронзил стеклянную крышу механосборочного и бликами рассыпался на взрытой земле. Самого солнца пока не было и видно: запряталось оно за корпуса цехов. Властвовала прохлада. Стояло безветрие. Иван шел не спеша. Доски, переброшенные через канавы, были настолько тонки, что выгибались под ним и так трещали, точно готовы были разломиться и ухнуть на дно разрытых глубоких траншей. Нужно было поэтому, умеряя пыл, осторожно ступать, приноравливаться.
На одном из таких переходов ему путь загородили двое. Первый, не дойдя до конца доски и остановившись, рассказывал с увлечением, а другой, спиной стоя к Ивану, слушал:
— Ну вот, глядим мы — иностранец, батюшка мой, из самых заморских вывезен стран: очкастый, носастый, чистюля. И когда ввели его к нам в цех, все с большим интересом ждать стали, что он нам повое откроет. А он, стало быть, подойдет к верстаку, пальцем по нему поводит, отвернется и что-то по-своему пролопочет. И, хроме верстака, никуда не взирает. Ждем мы этого ученого совета и не дождемся, а он все лопочет и от верстака к верстаку путешествует. Нас нетерпеж забрал. Нашему инженеру тычем в бок, а то переводчику в бок: «А ну-ка переведи, что он там насчет техники новое лопочет?» А переводчик-то так и говорит: «Мистер Мейтер заявляет; что нельзя ни в коем случае на одном верстаке пять зубил, да три ножовки, да два молотка машинным маслом заливать и тавром заклеивать. Он предлагает смести опилки с рабочего места. Да нужно в порядок инструменты, говорит, привести. Чистота, порядок, определенное количество инструмента должно быть при рабочем месте».
— Ну и что ж, Кузьмич?
— Да что! Авторитет этого иностранного спеца сразу для нас лопнул. Подумаешь, новое он сказал! Мы это без него давно знаем.
Иван сердито толкнул стоящего спиной к нему:
— Сторонись, отец! Неужто не видишь, что ход тобой загорожен?
— Иди, милый, нешто я перечу?
— Ты тут, чай,
Незнакомцы посторонились, дали Ивану ход.
— Известно дело — из приударников, что за высшими ставками приударяют, — услышал он за собой. — Больно лют.
Иван услышал затем оклик:
— Эй ты, обувка-то на тебе не премировальная ли?
— Да, это премия, — откликнулся Иван.
Он миновал ворота, показав пропуск охране издали, и, выйдя на шоссейную дорогу к эстакаде, ускорил шаг.
Солнце неудержимо брызнуло из-за ольшаника, затопило весь адмцентр и болотистые луга в цветах и пырее. С эстакады слышался гул, шли визги, говор возбужденных людей. Иван забеспокоился — не опоздал ли он? Хотелось встретить профсоюзные отряды первым. Для такого случая он даже нарядился: на нем была новая рубаха, расшитая фабричной красной ниткой на обшлагах и вороте. Но когда он услышал гул, и брызнуло лучами ядреное солнышко, и сердце запрыгало от непонятного веселья, посетила его глупая мысль о ботинках. Профсоюзные массы не обратят на них внимания, конечно, во случайных насмешек он все-таки ожидал. Каждый ботинок Ивана весил восемь с половиной фунтов, верх его был сооружен из гнилой рыжей, высохшей, потрескавшейся и толстой, как мозоль, кожи. Низ, наоборот, состоял из мелких, крохотных квадратных кусочков, набитых друг на друга огромными дюймовыми гвоздями. Каблук отклеивался. Вместо шнурков на этих страшных гранитоподобных башмаках болтались обрывки толстых пеньковых веревок; вместо аккуратных дырочек красовались прорезанные ножом скважины. Говорили все, что они сшиты специально для Переходникова, но это не утешало. Иван своротил с дороги в болотину и замарал ботинки. Ни цвет, ни форма их не были теперь различимы. Успокоение к нему пришло снова, когда с луга увидел он на подчалившей барже, ведомой буксирным пароходиком, пеструю толпу людей. А за нею сюда же шел «финляндчик», сплошь забитый народом. Когда приблизился Иван к пристани, он различил, что толпа была молодежная, вероятно студенты какого-то вуза. Юноши были в майках, девушки в легких кофточках и простоволосы. Запрудив проходы пристани и рассевшись на барже, слушали они Неустроева. Костька стоял в лодке, сбоку баржи, и выкрикивал:
— О соцгороде… Администраторы второго района беззаботно, как пташки, отвечали, когда указывала им общественность на медленные темпы работы: «Не приставайте. Все будет. Дело поручено не кому-либо, а ударным бригадам». Завершение фабрики-кухни. Отделка работ на прачечной. Пуск бани. Закладка новых домов. Уборка земли с улиц. Срок окончания — 1 апреля 1931 года. Прошел апрель. За ним последовал прелестный май. За маем не заставил себя ждать не менее прелестный июнь. Пришел и ушел. Только в июле наметали завершение плана, — так сказать, известный процент завершения плана. Но следует отметить, и проценты оказались дырявые. Эти проценты или без крыш, или без дверей, или без полов. А почему это так? Потому что в некоторых звеньях нашей работы большевистский напор в овладении передовой техникой Европы и Америки еще не преодолел дикой привычки русского разгильдяя и ротозея — откладывания работы «на завтра». И в напряженнейших буднях героической борьбы за Автогигант убежденные бюрократы и неумные наши Иванушки-дурачки все еще козыряют этим «отложим на завтра». И чаще всего это слышно: «придите завтра» — это в конторе, «согласуйте завтра» — это в цеху; «доделаем завтра» — это в бригаде; «выполнить завтра» — это в административных органах…
Крики одобрения прервали его речь, потом вовсе смяли. Студенты общим гулом отвечали:
— А мы это сделаем сегодня, сегодня!
И запели взрывно:
Крути, крути, Гаврила, Гаврила, Гаврила, Не то получишь в рыло…Костька сел в лодку, не спугивая с лица восторга, и прокричал:
— Пролетарскому студенчеству низкий пламенный поклон… Ура!
— Ура!
Ему замахали платками студентки, студенты — фуражками. А на пароходике, который повертывался около пристани, публика приготовилась сходить и прихлынула к бортам. Показались солидные, бородатые.