Парни
Шрифт:
— Хорошая профессия. Одеты будете, и обуты, и даже сыты; а мужа заведете — можно не беспокоиться о кальсонах, будут всех сортов. А зачем вам музыка? Зачем слава? Судьба бережет тех, кого она лишает славы.
Он захохотал.
— Как они там называются, эти кальсоны?
— Кальсоны разные бывают, — она стала думать, как ученица. — Они бывают из гринсбона, тик-ластика и отбельной бязи. Вы надо мной смеетесь. (Она погрустнела.) Я хочу на курсы иностранных языков поступить, французскому выучиться, чтобы переводить занимательные книжки или преподавать.
— Не протестует против специализации на мужском белье.
— Не протестует. Надо, говорит, оглядеться. Иной раз, говорит, и белье пошить не мешает.
— Чутье у вашей мамаши проверенное. Ее философия так глубока и широка, что включает чистое искусство и мастерство Швейпрома и объемлет ангелов и торговлю. Давайте мне вашу корзинку и идите вперед.
Они вошли в полутемень, минуя ворота соцгорода. Шоссе подходило к клубу, огибая улицу. Здесь пока не было света.
— Какой вы стали смелый, какой вы стали авторитетный, какой вы стали, должно быть, ответственный! — лепетала девушка. — Верно ли говорили мне — вас даже в газетах пропечатали?
— Если вы этим прельщаетесь, и вас можно пропечатать.
— Ой, меня? С какой стати?
— А просто ни с какой. Вот, мол, такая-то живет там-то, подписалась на заем «третьего решающего» тогда-то на столько-то рублей. И пожалуйста, разгуливайтесь по странице портретом. Хотите?
Он опять захохотал.
— Неужели вы все можете? А Шелков Вольдемар, он вот этого не может. Ах, как я ошиблась в нем!
Она норовила столкнуться с ним на колдобинах. Неустроев перебросил корзинку в другую руку и взял ее за талию, сказав:
— Успокойтесь, здесь ассортимент возлюбленных будет очень разнообразный.
Замирающим, стесненным голосом она ответила, растягивая слова и произнося их в нос, на французский манер:
— Кто бы знал, как я рада, что встретилась с вами! В нас так много сходственного.
Глава XXI
МЕРЕХЛЮНДИЯ
Мозгун старательно анализировал свое душевное состояние. И все-таки не мог определить, как и когда утерял он в обращении с Неустроевым независимую свою манеру строго взыскивать и быть уверенным в своей правоте.
С Неустроевым доводилось сталкиваться каждодневно, и Гриша с горечью констатировал — тот угадывает его настроенье; оттого неловкости прибавлялось. Неловкость переходила в неприятное, мучительное чувство неприязни к Неустроеву. Мозгун осуждал это чувство в себе, был уверен, что оно — порожденье ревности, отвратительнейшего из пережитков, и пробовал настраиваться на прежний лад; это не удавалось. Теперь все, что ни делал Костька, рисовалось в неприемлемых тонах. Мозгун боялся только одного, как бы не выдал он свое настроенье, — поэтому сдерживался; и чем сильнее протестовало в нем чувство против товарища, тем строже осуждал он себя. Но дело обернулось как-то вдруг вовсе неожиданно и стороной худшей, чем он мог предполагать.
Проводился однажды декадник оздоровленья
Премирование происходило вечером и без посторонних. Кому понадобились подобные странности? Даже женские бригады коммуны не были приглашены.
Мозгун взобрался на свою койку и поставил перед собой табурет, так что образовался род возвышения. Он вынул колоду карт на удивленье всем товарищам и сказал:
— Сыграем два кона в «очко». Вы узнаете, что такое есть игра в своей глубоко профессиональной основе. Выходи же, ребята, в этом деле смекающие!
Он дал по карте каждому из тех, кто подошел, и обыграл всех подряд. Потом пригласил другую партию, взяв свежую колоду карт; и эту партию обыграл. Удивленье и аханье сменились молчаньем самым напряженным. Он опять пригласил первую партию, и она опять потерпела поражение, та же участь постигла и другую партию.
— В жизни игра занимает огромнейшее место, что бы вы там ни думали. Играть мы научаемся еще у себя дома, подражая взрослым в ходьбе, речи и поведении. Недаром же театр был школой для буржуазного молодняка: как надо объясняться в любви, как надо принимать гостей. Карточная игра, братцы, — тоже большая школа. Там надо под маской честности и деликатности обирать людей через специально выработанную систему мошенства. Этому искусству научил меня мой незабвенный приятель Санька Зуб Золотой. Разрешите продемонстрировать. Вот вам новая колода. Подходи сюда, Вандервельде, бери карту!
Вандервельде подошел и получил карту.
— У тебя туз, не правда ли?
— Правда, — ответил Вандервельде, — точно так, туз бубенный.
— Теперь смотри, что дальше будет. Предположим, что ты заложил последнюю спецовку; бывает это иногда, если бы, к примеру, ты был азартный игрок.
Вандервельде потупился, поглядел на Скороходыча. Тот замигал глазенками.
— Ну, так вот, — сказал Мозгун, давая Вандервельде вторую карту. — Сейчас у тебя будет не меньше как двадцать очков. Ты можешь надеяться выиграть. К тебе пришла не менее как девятка.
Товарищи пригрудили к нему, и он им всем показал: верно — девятка.
— У тебя все шансы на успех, но ты напрасно торжествуешь и подсчитываешь в уме барыши и сдираешь шкуру с не пойманного медведя. Если дело в умелых руках банкомета, как я, то тебе предстоит разочароваться, и ты со спецовкой можешь проститься. Смотри! Вот моя семерка! Карты хуже нет. Я к ней прикупаю девятку, — шестнадцать. Кто может надеяться тут на выигрыш? Прикупишь — будет перебор. Останешься на шестнадцати — наверняка проиграешь. Возьмем королька.