Шрифт:
Сергей Тимофеевич ГРИГОРЬЕВ
ПАРОХОД НА СУШЕ
Рассказ моего деда
В 1951 году 17 апреля исполнилось сто лет с начала правильного движения на первой в России железной дороге от Петербурга до Павловска. Открытие дороги произошло еще раньше: 30 октября 1837 года. Царь Николай Первый проехал от Петербурга до Царского Села в коляске, поставленной на открытую платформу. Тянул поезд маленький паровоз с высокой трубой, построенный в Англии на заводе изобретателя первого паровоза Георга Стефенсона. Паровоз отапливался брикетами-кирпичами кардиффского угля, нарочно выписанными для этого из Англии. И рельсы, или "плющенные шины", как тогда их называли, были прокатаны тоже в Англии, на заводе Буттерлей.
Мне довелось
Начать с того, что дед мой не мог привыкнуть к слову "паровоз" и упорно называл локомотив "пароходом". "Сказка - складка, а песня - быль". Дед в подтверждение своего рассказа пел нам, внучатам, под гусли песню, вернее - старинные куплеты, о первом "пароходе":
Подымался Питер рано.
Лишь забили в барабаны,
Все пустилися в поход
Поглядеть на пароход.
В трубы звонко затрубили,
В барабаны громко били.
Пароход идет, парит,
"Юбер" в дудочку дудит.
Впереди орган играет,
Всполошась, вороны грают,
Удивляется народ
На чудесный пароход:
"До чего народ доходит
Самовар по рельсам ходит!"
Вдруг навстречу ему бык
Чрез канаву прямо прыг!
Про этого-то самого быка и рассказал нам дед вот какую историю.
"У меня в жизни было много разных "вакансий", - рассказывал дед.
– В то лето вышла мне "вакансия" быть скотогоном, подпаском. Мамынька выговорила мне жалованья десять рублей "за все" и, справляя меня, на всякий случай зашила в подоплеку рубахи три целковеньких.
Наше село Куженкино приписано было к Хотиловскому Яму*. Мы природные ямщики. Стоит Куженкино на самом московском шоссе. По тракту, вернее - вдоль тракта, потому что вол камня не любит, - всегда гнали волов на мясо в Питер со степей саратовских, с Астрахани, с Дону и Кубани, а главное, из Черкасска, потому что в Питере очень уважают черкасское мясо.
_______________
* Я м - почтовая станция, почтовый поселок.
Двинулись мы не торопясь вдоль шоссе. Волы идут и пасутся. А по шоссе в обе стороны дилижансы трубят, возы; курьеры на лошадях и на тройках скачут. До Питера без малого четыреста верст!
Хозяин - на первом возу и большею частью спит. На другом возу - его хлопцы. Тоже спят. Я один за всех работник. Волы, запряженные, остановились, я подгоняю: "Цоб-цобе!" И опять заскрипели колеса.
Скотины гнал наш хозяин порядочно: восемьдесят голов, а восемьдесят первый - единственный среди волов бугай, то есть бык. В быке и была вся сила. Муругий бык, здоровенный. Рога - ухват такой, что трехведерный чугун из печки доставать! Глаз огненный, кровавый! Под атласной кожей жилки играют! Ужасный бык! Головастый! И звали его "Голова". А на шее у него, как у волостного старшины, жестянка висит вроде знака. Те волы-то смирные, как коровы, - куда бык, туда же и они. Поить пришла пора. Голова первым пробует воду - годится? Тогда и волы пьют. Вода ржавая, торфяная; Голова фыркнет и отойдет, и, уж будьте покойны, волы этой воды пить не станут.
Время у нас в пути шло по петуху. Вместо часов у хозяина на возу клетка реденькая из камыша, а в ней черный петух, облезлый весь, бесхвостый, злой от скуки - ведь все один! У нас летом, знаете, чуть не сутки солнце, а чем ближе к Питеру, тем ночи белее. Но петух этого не признавал. Он в аккурат, как часы, захлопает крыльями, закричит "кукареку" благим матом - значит, в Черкасске в этот момент солнышко садится.
И волы, только закричит петух, останавливались. Голова подходил к хозяйскому возу - дышал хозяину в лицо. Волы ложились кругом. Жевали. Хозяин награждал Голову куском хлеба с солью. Доставал с воза большую плетеную бутыль, хлеб, сало. Луковку чесночную
А я лежу под возом, слушаю песни и думаю: "Хорошо бы нашему хозяину вместо петуха в Питере себе часы купить. Да оно и мне бы самому неплохо вернуться домой с часами. Девушки с ума сойдут. Да, впрочем, где уж мне!.." Пощупаю в рубахе свои три рубля - и о часах мечты долой.
О Питере раздумывать начинаю: какая это - торцовая мостовая? Как это пушка в полдень палит?
И про чугунку думаю, про "пароходы" эти самые. Слыхал я, будто кое-где в народе говорили, что в "пароходах" действует нечистая сила. Нас, ямщиков, не черти в чугунке пугали, а слух, что, попытав счастья на первой чугунке, будут строить дорогу от Питера до Москвы. Что тогда делать ямщикам? Что делать возчикам? Беда! Лежу так, мечтаю - да и засну. Вдруг наши часы: "Кукареку!"
– Гей! Вставай, Гриц! В Черкасске солнце всходит.
А у нас оно, можно сказать, и не закатывалось!
Было это уж под самым Питером, близ Четырех Рук, где два шоссе скрещаются. Голова идет, за ним волы, а за волами - наши два воза. Хозяин и хлопцы, по обычаю, спят, с головой укрывшись. Я смотрю вперед и вижу сделался на шоссе полный затор: тройки, коляски, брички, возы с сеном, верховые. Подошли и мы, уперлись в затор, а сзади прибывают еще. Наскочил фельдъегерь*. И его тройка остановилась, и денщик фельдъегерев лупит ямщика нагайкой: "Пошел!" А куда пошел? Впереди волы мои, сено, солома, объезду нет. Крик, ругань, пыль.
_______________
* Ф е л ь д ъ е г е р ь - посыльный с важными военными бумагами.
Я соскочил с воза, забежал вперед: "В чем дело?"
Народ стоит, и спущен шлагбаум, а за шлагбаумом поперек дороги чугунка. Насыпано земли выше роста человека, а на ней рельсы поперек шпал и множество ворон, грачей и галок по рельсам перепархивают, конский свежий навоз клюют.
Вдруг народ закричал. Шапками машут: "Идет! Идет!"
Чего там идет? Гляжу, по шпалам скачет меж рельсов драгун, на пике у него флажок. Скачет на коне драгун, а сам через плечо назад, вытаращив глаза, смотрит, словно за ним кто гонится. И верно: воронья стая с криком взвилась. Справа загрохотало, пахнуло паром, сладким дымом - "пароход" идет! Труба у него высокая. И не так уж скоро он идет и вовсе не торопится. На приступке "парохода" перед трубой стоит в парадной форме солдат, у него на белой перевязи шарманка прилажена. Солдат шарманку крутит, а сзади где-то ему в разноголосицу трубы подыгрывают и барабаны бьют. Сбоку "парохода" стоит господин в белых брюках и высокой черной шляпе, под названием цилиндр, и пары пускает. "Пароход" весь в медных обручах, с медным колпаком, вроде самовара, а на боку вывеска: "Лев". За "Львом" - вагончики, вроде качелей на балаганах: с занавесочками, фестончиками. Господа и дамы нарядные сидят на скамейках, посмеиваются, любезничают. Прохлаждаются апельсинами, пряниками. За вагончиками платформа, на ней поставлена коляска с гербами. А в коляске, развалясь, какой-то важный барин. На козлах ни к чему - кучер в шапке, а на запятках два лакея во фраках с позументами.
Что тут поднялось! И по сю и по ту сторону дороги лошади на дыбы, народ кричит, волы мои ревут! Воз с сеном набок свалился. Ямщик завернул фельдъегереву тройку и скачет назад, а денщик его за шиворот левой рукой, а правой тузит по шее кулаком. Хозяин мой вылез из-под кожуха, бросился в испуге к волам. Петух крыльями в корзинке хлопает и кричит "кукареку" совсем не ко времени. Но волы наши всю эту передрягу оставили без внимания. Потягивают себе клоки сена из поваленного воза. Один Голова не мог никак успокоиться - храпел, фыркал, скакал по придорожной лужайке, завернув хвост на спину, и рыл землю передними копытами в веселой ярости.