Пароход

Харитонов Александр

Арни вынул из кармана часы-луковицу, взглянул на циферблат и сказал:

– Пойдёте через полчаса. Хлоя вас проведёт.

Через полчаса Хлоя чуть ли не взяла Алябьева и Дюрана за руки, и повела их в Германию как будто первоклассников в гимназию, утирая на ходу сопельки.

– Осторожнее, господа, не поскользнитесь, – говорила им девушка, когда они спускались с высокой горки. – Здесь в этот час от росы трава всегда бывает очень скользкая.

– Аккуратнее, господа, не упадите в воду. Здесь вода очень холодная, – предупреждала она мужчин, когда они переходили

по узкой провисшей доске какой-то чахлый ручеёк.

– Не оцарапайтесь, господа, – снова предостерегала Хлоя, ведя компаньонов через полоску елового леса и мимо покосившихся столбиков с оборванной ржавой колючей проволокой.

Хлоя привела Алябьева и Дюрана к белому домику, похожему на тот, где она жила вместе с отцом. Домик тоже одиноко стоял в окружении полуразвалившегося каменного забора и разросшихся кустов. Его двери были не заперты, он пустовал, внутри – единственная лавка и круглый стол, на нём подсвечник с оплывшим огарком свечи.

– Вот и Германия, – сказала девушка. – Подождём здесь.

Скоро к дому подкатил серый автомобиль. За рулём сидел белобрысый молодой человек.

– Принимай гостей, Людвиг, – сказала ему Хлоя по-немецки, помахала Алябьеву и Дюрану рукой и не спеша пошла восвояси.

– Добрый день, господа. Прошу вас сидеть! – сказал немец на плохом французском языке, предлагая компаньонам занять места в машине.

С полчаса они тащились по едва видимой дороге, тянувшейся среди леса и полей, а потом автомобиль выскочил на хорошо укатанную трассу, набрал скорость и погнал. Затем был город Кёльн. Отсюда начался маршрут к границе Польши. Остановив у вокзала автомобиль, Людвиг напомнил своим пассажирам, где его искать, когда они надумают возвратиться в Бельгию, «стрельнул» на прощание сигарету и укатил вглубь города по каменной мостовой.

Дальше Сергей Сергеевич и Тибо поехали поездом – никакой романтики!

Конечным пунктом этого путешествия был провинциальный городок Швибус. Следуя инструкции господина Тетерина, Алябьев и Дюран, теперь уже герр Блюммер и герр Верн, пришли на улицу Ткачей – недаром в городке обосновались суконные фабрики фирмы «Ридлер и сыновья», и нашли здесь маленький кабачок «Полная кружка». Посетителей в этом кнайпе обслуживал сам хозяин – Фриц Штольц, его супруга и долговязый сын.

Сергей Сергеевич сказал Штольцу пароль:

– Господин Тетерин велел кланяться господину Вольфу.

– До нас дошли слухи, что господин Тетерин болен, – отозвался Фриц, прищурив глаз.

– Слухи – есть слухи. Он совершенно здоров, – тоже прижмуря глаз, закончил Алябьев.

Хозяин кабачка кликнул сына и шепнул ему на ухо, после чего его долговязый отпрыск куда-то убежал, а Штольц принёс своим визитёрам по две кружки пива и тарелку со свиными сосисками, сопроводив их стандартно-щедрой фразой: «За счёт заведения». К тому времени, когда кружки и тарелка опустели, сын Штольца вернулся, тоже пошептал папеньке на ушко, и тот уже доверительно доложил Алябьеву:

– Господа, на улице вас ждёт машина. Счастливого пути!

И снова была автомобильная поездка, надо сказать, не короткая.

Её можно было назвать «По закоулкам германских ландшафтов». Теперь Сергея Сергеевича и Тибо сопровождали два проводника. Один из них то и дело ругал некого Войцеха, обзывая его «грязной польской свиньёй» и «жадным вонючим жидом». Наконец, первый проводник, бывший за рулём авто, не выдержал и одёрнул своего приятеля, дескать, какой-нибудь час-полтора нас не устроит, на что ругатель Войцеха возразил ему:

– Герхард! Если бы только время, но ещё и деньги?! И всё из-за этого жадного жида!

Наконец, они прибыли к месту перехода. Это был лесной массив, разделённый «рвом» – канавой, перешагнуть можно. За ней находился «вал» – не выше бруствера окопа, и за ним чёрные столбы с редкой колючей проволокой. Со стороны «рва» стояли два германских пограничника, а за «колючкой» – два польских, и за ними снова лес. Внешне пограничники выглядели спокойными, но Алябьев кожей почувствовал: нервничают служивые.

– Быстрее, господа! – германец нетерпеливо махнул рукой и тут же обратился к ругателю Войцеха, ведущего за собой Алябьева и Дюрана: – Ну что? Принёс?

– Идите! Идите! – проводник поторопил ведомых, пропуская их вперёд.

– Шибцей, панове! Шибцей! – тоже поторопил их первый польский пограничник, стоящий у самой проволоки, и услужливо приподнял среднюю нитку игольчатой «колючки» рукой.

Сергей Сергеевич перешагнул «ров», «вал» и прошмыгнул под проволоку, Тибо следом. Второй польский пограничник позвал их за собой. Алябьев украдкой обернулся: немецкий ругатель некого польского Войцеха передал своему соотечественнику два бумажных пакета. Тот, в свою очередь, перекинул один из пакетов польскому пограничнику.

«Грубо! – подумал Алябьев. – Тут, пожалуй, у мсье Тетерина самый слабый и ненадёжный «коридор». Но, так или иначе, а Германия не отстала от Бельгии и Франции и так же вежливо и быстро пропустила компаньонов в Польшу. Та тоже не возражала, закрыв глаза на панов-нелегалов. Правда, на её территории, после того как пограничник вывел Алябьева и Дюрана из леса, их встретил не современный автомобиль, как всё это время ранее было, а гужевая повозка, запряжённая парой сивых лошадей. Опять нудно ехали, опять никакой романтики, опять рассказать не о чем. И вот снова железнодорожная станция, и ожидание поезда, и румяные пироги с куриной требухой, купленные у местной торговки, и хлебный хмельной квас, шибающий в нос, и дощатый туалет, куда потом принудило зайти.

– Однако хорошо заплачено за наши переходы, мсье! – резюмировал тогда Дюран.

– Более чем хорошо, Тибо, – согласился с ним Алябьев. – Если я доживу до того возраста, когда старики сочиняют мемуары, то обязательно напишу, как мы с вами путешествовали.

– Книжечку свою мне подарите, мсье? С вашей подписью?

– Инскрипт? Вам, Тибо, обязательно самый оригинальный. В углу титульной страницы – с витиеватым вензелем или каллиграфическим автографом. Как индивидуальную связь с вами, как феномен книжной культуры, литературный быт и аутентичность своей эпохи, как…