Пароход

Харитонов Александр

– Тибо! – радостно воскликнула девочка и протянула к грабителю ручки.

– Здравствуй, кукла, – так же весело приветствовал её Дюран, беря на руки.

– Ты совсем забыл нас, негодник, – ответила девочка каким-то странным детско-взрослым голосом. – Надо тебя отругать.

– Меня ругать, только язык ломать и время терять, – хохотнул Тибо.

Он толкнул свободной рукой вторую дверь и позвал за собой Алябьева. Пока Дюран запирал обе двери, Сергей Сергеевич осмотрелся: он находился в полутёмной маленькой подвальной комнате, где кроме стола с горевшей на нём керосиновой лампой ничего не было. Рядом со столом он рассмотрел ещё одну дверь. Дюран открыл её и снова позвал за собой Алябьева. Теперь они вошли в просторное, ярко освещённое двумя хрустальными

люстрами помещение, обставленное шикарной дорогой мебелью. Девочка, по-прежнему сидевшая на руке у Тибо, пристально смотрела на Алябьева, и теперь он тоже хорошенько её разглядел. Это была вовсе не девочка, а маленькая женщина, каких называют карлицами. Её возраст трудно было определить, но, судя по двум морщинкам у губ и властному опытному взгляду, этой кудрявой синеглазой блондинке было никак не меньше сорока лет. Если бы к её голове с вовсе не дурным личиком приделать тело нормальной женщины, то она вполне бы могла претендовать на красотку второй молодости.

Поставив блондинку на ноги, на пышный красный ковёр, Тибо представил ей Алябьева:

– Знакомься, Джули: это мсье Серж, – а потом представил ему женщину: – Знакомьтесь, мсье: это мадам Бланкар. Для своих Кукла-Джули.

– Вижу, что вы, мсье Серж, из благородных будете, однако руку мне целовать не надо, – сказала Кукла, протягивая Алябьеву маленькую ладонь, а потом по-хозяйски обратилась к мужчинам: – Господа будут пить коньяк, шампанское или что-то иное?

– Мы пришли не пить, Джули, – ответил ей Дюран, погладив её по голове. – Мы к старику по делу. Нам нужны крепкие паспорта.

– Сейчас позову его, – сказала та и на кривеньких коротких ножонках шустро убежала за бордовую бархатную ширму.

– Располагайтесь, мсье, – пригласил Алябьева Дюран, сам усаживаясь на диване. – Старик Бланкар в отличие от своей маленькой жены не любит торопиться. А Кукла вечно бегом.

Теперь Сергею Сергеевичу стало понятно, почему у каменной лестницы, ведущей в этот подвал такие узкие и маленькие ступеньки – наверняка сделаны под ноги карлицы Джули. Минут через восемь-десять ширма отодвинулась, и в комнату зашёл сгорбленный старик с седыми волосами до плеч и в прекрасно пошитом чёрном костюме.

– А-а-а… – проскрипел старик, протягивая Тибо руку. – Наконец-то появился…

– Дела были, – поспешил оправдаться Тибо, принимая рукопожатие.

– Вот-вот… Дела… – недовольно пробурчал старик, теперь протягивая руку Алябьеву. – Вы все вспоминаете обо мне, только когда у вас под задницами адское пламя загорится.

– Не обижайся, Ренард, – миролюбиво предложил Тибо. – У нас с мсье действительно были дела и предстоят ещё более важные, – а потом доверительно пояснил: – Я и мсье Алябьев на днях намерены поехать в Россию.

– Что ж не в Америку? – улыбнулся старик, приглашая своих гостей за ширму.

Здесь находилась фотолаборатория, чем-то схожая с фотолабораторией Дюпре Пти, но выглядела она намного богаче: всё казалось в ней новым, только-только купленным. И ещё в лаборатории была крутая лестница, ведущая из подвала на первый этаж. После того, как старик сфотографировал Тибо и Сергея Сергеевича, с лестницы, выбивая вальдшнепиную дробь каблучками, буквально скатилась карлица Джули с подносом. На нём стояла бутылка коньяка, блюдце с маленькими шоколадками и три коньячных бокала.

– Ты когда-нибудь расшибёшься, Кукла, – недовольно проворчал старик. – Так бегаешь!..

– Не кряхти, – весело отозвалась та. – Иди лучше, занимайся своими делами.

Мсье Бланкар вопросительно взглянул на бутылку с коньяком, но его жена-коротышка сложила из своих маленьких детских пальчиков кукиш, смотревшийся крайне уморительно, и показала его мужу, сказав при этом:

– Тебе нельзя, так что забудь. А я с господами хлопну чуть-чуть, мне можно.

Старик вздохнул и поплёлся по лестнице наверх, а Джули, Дюран и Алябьев вернулись в комнату с шикарной дорогой мебелью, где за обычным бытовым разговором они вскоре прикончили и коньяк, и шоколад.

На прощанье Джули сказала Тибо:

– Послезавтра утром ваши паспорта будут готовы.

Какие вам дать имена, мсье?

– На твой вкус, – отозвался Дюран. – Мы не привередливые.

– Хорошо, – кивнула Джули. – Сделаю в лучшем виде.

– Верю как в деву Марию, – ответил Тибо, любовно щёлкая Джули по носику. – Ты никогда никого не подводила. Я сам за паспортами прийти не смогу, пришлю к тебе тощего Луи.

– Хорошо, – опять кивнула Джули. – Но пусть он приходит не через подвал, как это ты всё время делаешь, а приходит прямо в магазин. Я буду ждать его в девять часов.

После того, как мужчины покинули подвал старика Бланкара и его жены-карлицы, и снова проходили мимо магазина готовой одежды, Тибо, показав на него пальцем, сказал:

– Мсье, если когда-нибудь вам потребуется надёжный документ, можете зайти в этот магазинчик и попросить об этом Джули. Не сомневайтесь, она вас навсегда запомнила. Если я привёл вас с собой, значит, я вам доверяю, поэтому и она будет вам доверять, – и добавил: – Этот магазин тоже супругам Бланкарам принадлежит, как, впрочем, и весь дом.

– Зачем же они – богатые люди, занимаются подделкой документов? – спросил Алябьев.

– Они этим делом всю жизнь занимались, – ответил Тибо, – и не только этим. Например, был такой случай в период Великой войны: однажды одному сотруднику банка попались две одинаковые пятифранковые купюры, имевшие одинаковые номера. Провели экспертизу, и она показала, что одна купюра, выполненная с высочайшим качеством, поддельная. Потом попалась десятифранковая купюра, тоже поддельная и тоже высокого качества. Не скажу, что сброс фальшивок был массовым. Они – то и дело, то тут, то там появлялись. Власти забили тревогу, но поиски фальшивомонетчика ни к чему не привели. Тогда они обратились к тузам-ворам: дескать, рано или поздно мы автора подделок всё рано найдём, и тогда он получит на всю катушку. Так что пусть лучше он сам завязывает с этим грязным делом, пока не поздно. Мол, все французы в едином патриотическом порыве поднялось против бошей, а этот мерзавец подрывает экономику всей страны – не больше, не меньше. А тузы-воры и сами не знали, кто эти фальшивки лепит, но, видимо, из тех же патриотических побуждений по нашему воровскому радио предупредили неизвестного «гравёра» о дурных последствиях. Мне, честно говоря, неизвестно, остановился тогда тот фальшивомонетчик или нет, и только после войны я узнал от своего ныне покойного друга – племянника старика Бланкара, что эти подделки «работал» его дядя и тётя Кукла. Или вот ещё история: один известный художник случайно узнал, что одна из его картин, написанная им в единственном экземпляре, имеется сразу же у двух коллекционеров, и оба они утверждают, что картина подлинная. Поскольку обоих этих коллекционеров он лично знал, то решил убедиться в этом воочию и, посетив их, действительно убедился, так и не поняв, где его произведение, а где чужое. Однако он не стал поднимать официальной суматохи, а поинтересовался у людей моего круга: «Кто автор картины? Сдайте мне его, а я в долгу не останусь». Люди моего круга почесали маковки и решили так: незачем подводить под монастырь старика Бланкара и его маленькую жену. Они украли обе картины у обоих коллекционеров. Одну картину – подлинник или нет, мне о том неизвестно, они уничтожили, а вторую продали какому-то американцу. Как вам сюжет?

– Достойный детектива. И сколько нужно будет заплатить супругам Бланкарам за наши настоящие паспорта? – опять поинтересовался Сергей Сергеевич.

– Это уже моя забота, мсье, – ответил Тибо. – Мы свои люди – разберёмся.

На следующий день Алябьеву исполнилось сорок лет.

Нынче учёные люди говорят (не знаю, как они говорили раньше), что в эти годы мужчина находится в периоде, называемым «кризис среднего возраста», со всеми вытекающими из этого периода последствиями. Может быть и так – спорить не буду, но сейчас, рассказывая эту историю, я утверждаю: Сергей Сергеевич Алябьев в свои сорок лет ни в каком кризисе не находился, хотя бы потому, что он просто-напросто любил Лилиан Мартен, и это так же верно, как верно то, что моя мать была женщиной.