Пасифик
Шрифт:
Пять чёрных минут и пять красных.
Бледная, уже неопасная половинка диска парила над Территорией, ущербное предвестье, астрономический фантом, пока пепельная клубящаяся масса медленно завладевала небом, прокладывая дорожку от самого Траумского кольца до заброшенной станции на Регенхолле. Окна казарм затеплились жёлтыми свечными огнями.
— Дай мне воды, — тихо сказал Кальт, забывшись, но тут же исправился, с досадой: — Дайте. Дайте!
Хаген подал насквозь продрогший стакан, один из сотни. А сто первый выпил сам, стуча зубами о ледяную кромку.
— Холодно?
Раздался шорох, и на плечи опустилась колючая ткань, плотное сукно, источающее терпкий запах крови и мяты. Китель Франца! Тело отозвалось быстрее мозга — сбросить! — но железная рука предупредила его порыв.
— Ш-ш-ш! Это ваше.
Они опять стояли, прижавшись боками друг к другу, как два новобранца под обстрелом. Один уже схватил пулю, хоть и не подозревал о том. В словаре Патруля это именовалось «слепая рана». Глаз не видит, сердце не болит. Развороченная грудь, петли кишок, перегоревшие лёгкие — всё пустяк для солдата, бегущего впереди собственного крика.
— Я вспомнил, — сказал Кальт. Для человека, получившего «слепую рану», его голос звучал довольно бодро.
— Райген?
— Да ну вас к чёрту с вашим райгеном! Слушайте, вы, теплокровное.
Он поднял палец, задумался и продекламировал, наклонив голову и подпитанную к ней антенну в сторону ближайшей чёрной дыры, подсказывающей нужные слова:
Опять в каминах громко воет ветер,
И в темноте кроваво-красной ночи
Гримасничают окна тусклым светом.
Жаль… Но ютиться в темноте угрюмой
Бесцветных норок нам еще придётся,
И дни придётся дергать, будто струны.
— Что это? — безмерно удивился Хаген.
— Ложная память, — ответил доктор Зима. — Что же ещё? Прогуляйтесь пешком по Территории и нахватаете блох на свои мохнатые обезьяньи нейроны. Я, как видите, нахватал.
Он провёл по лицу, стирая пот и меняя полярность. Блеснул глазами.
— Театр теней и зефирные замки. Наш бедный Райх осаждён с двух сторон, как и ваша голова. Бу-бу, гу-гу! Покажите палец, и он отбросит рогатую тень вышиною с гору. Эй, техник! Не позволяйте Территории задурить себе голову. На вас одежда мастера, но вы всего лишь подмастерье.
— Гессенский дурачок, — прошептал Хаген.
— А? — переспросил Кальт. — Дурачок? Не спорю. Только дураки тащат за собой хвост парашюта, когда поднимается ураган, а в руках есть нож, чтобы оборвать стропы. Только дураки топчутся на старых костях, когда можно идти дальше, оставляя следы глубже и твёрже.
— У нас много работы, — сказал он устало. — Пока Вернер сдвигает периметр, мы начнём изнутри. Сложные замки открываются не ключом, а пинком. Ха! Я думаю о проекте «Шварценебель». Я думаю о вакуумных тубах Эльгена с вышибным зарядом. Я думаю о пирофакелах и «зажигалках» Бойда, о боевых платформах — да! — и о люфт-пакетах, и о пластификатах фосфора. Я думаю о моих импульсных кольцах, и о портативных излучателях Тор-10, и…
Он не говорил, а словно читал литанию, взывая к божкам, а потом и богам разрушения, перечисляя любимые игрушки, и ущербная луна лежала на его плече, как отравленный красный сыр.
— Улле
— Мы договоримся, — хладнокровно отозвался Кальт. — Новый старый порядок. Чуете запах перемен? Парадокс: когда бухгалтер приходит к власти, рано или поздно всё вокруг начинает пахнуть бойней. Ну как тут обойдёшься без психа с бомбой? — он тихо засмеялся.
— И вы…
— Да уж, конечно, и я. И вы со мной. Сегодня волшебный вечер, Йорг, ведь я стал волшебником: пока там, в лабиринте коридоров, незваные гости получают свои подарки — имейте в виду и не высовывайтесь наружу без химзащиты! — мы с вами немного помечтаем. Дайте руку, я кое-что вам покажу, — сказал он голосом искусителя.
— Фокусы?
— Чпокусы. Дайте руку.
— Не дам!
— Дайте! — приказал он так властно, что Хаген повиновался.
И ахнул, расширив глаза до предела, когда лавина образов обрушилась на обнажённые рецепторы как ведро колодезной воды. В сознании провернулся переключатель, посыпались искры. «Не может быть!» — в одну секунду он разуверился во всём и прежде всего — в себе и своей способности сохранить рассудок.
Потому что Территория изменилась.
***
Этот непостижимый ландшафт нёс на себе следы человеческого присутствия, но в то же время был слишком чужероден, колоссален, чрезмерен, избыточно сложен для восприятия. Фантазм, технологический мегамираж! Он вырастал из-под земли, которая больше не была землёй, а представляла собой скопление судорожно мелькающих огней, образующих основу стереоскопической головоломки.
— Смотрите, Йорген!
Угольно-чёрные громады ввинчивались в неистовое кобальтовое небо, пронизанное сетью раскалённых добела нитей. Глаз Хагена выделял знакомые формы — чёрно-белые кубики, сложенные не по порядку, а вразброс, подцепленные друг к другу как детали конструктора, магнит к магниту, в окружении стальных, стеклянных косо нарезанных дисков, заманчивые оболочки, скрывающие под собой слепое, давящее, безжалостное к слабости машинное нутро.
А потом подключился слух, и Хагену показалось, что мириады сгорающих в реактивном пламени атомных единиц проникли в его мозг и взорвали одной лишь акустической волной, без контакта. Даже смягчённый, этот звук — плеск и шипение разрядов, органное гудение подземных энергостанций — был непереносим для живого человеческого уха.
Это был Райх, преображённый, титанический, невероятный, по-прежнему стремящийся к репликации, как многократно усиленная раковая опухоль.
— Так будет, — яростно и весело сказал человек, отбрасывающий сразу две тени. — Так. Будет. Так и…
Так-так-так…
…прошептала лукавая химическая бомба, распускаясь в его крови.
Иллюзорный мир дрогнул и осыпался прахом.
Тик-так.
Доктор Зима пошатнулся.
Красный отравленный сыр скатился с его плеча. Скрюченные пальцы потянулись и ухватили пустоту.
— Йор-рген?
Хаген попятился. Он отступал и отступал, пока было можно, а потом просто замер в тоске, глядя на приближающееся острие скальпеля и расколотое надвое, гранитно-спокойное, разглаженное транквилизатором лицо над ним.